Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

лепестков Vergiss-mein-nicht; иначе, согласитесь, зачем было бы об этом так долго, так настойчиво распространяться? Нет возможности предположить, чтобы рассуждал он таким образом перед открытием лавочки: «Вот двадцать лет, как я всем прожужжал уши, что без памяти люблю цветы; репутация моя как отличного садовника готова; открою лавочку цветов, — и нет сомнения, ко мне преимущественно побегут покупатели!» Очевидно, такой расчет не входил в соображение почтенного романиста. Ему нечего прибегать к торговле, когда его Осы, издаваемые в Ницце, повсюду раскупаются; когда что ни год пишет он новый роман, за который платят ему очень хорошо. Нет, открывая лавочку, он, по всей вероятности, думал таким образом: «Давно рассказываю я о любви своей к цветам; этим способом успел я затронуть особенно моих читательниц; человек, который так любит цветы, конечно, должен иметь нежные чувства и чувствительное сердце; женщины, без сомнения, страшно заинтересованы мною; что же будет, если я открою цветочную лавочку в Ницце — городе, куда собираются дамы всех стран света!» И действительно, стоит поговорить минуту с любой обитательницей Ниццы, чтобы услышать об Альфонсе Карре и его цветочной лавочке. Для достижения полного эффекта недостает только, чтобы Карр постоянно находился за своим прилавком, окруженный цветами и даже в костюме пастушка. Предположение наше тем еще оправдывается, что Карр тщательно избегает общества мужчин и постоянно вращается в кругу дам, преимущественно русских.

   Человек свободы, он, сказывали нам, не прочь надеть ярмо невольничества, когда оно возлагается нежной ручкой особы прекрасного пола. В то время как мы были в Ницце, ярмо это возложено было на него одною из наших богатых соотечественниц. Оборони меня Боже делать на его счет какие-нибудь двусмысленные предположения. Я готов согласиться, что самая мысль открыть лавочку не имеет другого намерения, как то, чтобы сблизиться с дамским обществом и этим способом расширить круг своей наблюдательности касательно изучения женщин. (Не может же он остановиться на двух последних своих сочинениях: «О женщинах» и «Еще о женщинах»; вероятно, он замышляет еще третью книгу в том же роде и ищет для нее материалов.)

   Рассуждая таким образом, продолжали мы подвигаться, следуя по направлению домов от улицы Массена; минут через пять мы вышли почти к тому месту, где поток Пальон спускается в море. Вправо, по берегу того самого залива, который виднеется с горы Вилла-Франки, тянется непрерывный ряд отелей, частных домов и вилл. Их отделяет от моря широкая, гладко убитая дорога и еще естественный береговой откос, усыпанный белыми и серыми камешками, которые беспрерывно шлифует и перетирает волна; звук этих камешков, которые то быстро катятся вниз, увлекаемые волною, то взбегают вместе с нею на берег, наполняют эту часть города вечным шумом и жужжаньем. Ночью, без привычки, не раз проснешься, невольно помышляя впросонье об опасности землетрясения. По всему протяжению этого берега шум моря никогда не умолкает; волна, задержанная в своем движении подводным кряжем камней, неожиданно становится на дыбы, величественно закручивается и с такой силой бьет в берег, что в воздухе постоянно носится влажная серебристая пыль. В этой влаге, проникнутой теплом и солнцем, особенно как-то легко дышится; не потому ли и место это преимущественно предписывают всем слабогрудым; в этом можно убедиться, не справляясь в гидах; едва вышли мы на дорогу, нам начали попадаться молодые люди и женщины с бледными, впалыми лицами; они едва передвигали ноги или ехали в колясках, обложенные подушками. Без посторонних указаний легко также было убедиться, что Promenade des anglais (так зовут эту часть берега) служит главным модным гуляньем для жителей Ниццы; это, очевидно, ее Longchamps, ее Via-Reale, Невский проспект; как здесь, так и там катят непрерывные ряды самых щегольских экипажей, тянутся вереницы гуляющих, выставляются напоказ лица и туалеты, идет непрерывный говор и любезничание, занимаются разборкою ближнего, часто не выключая тех, которые нынче в последний раз, может быть, кашляют и прислушиваются к мерному шуму набегающего вала.

   Promenade des anglais, сводя на одну точку столько разных национальностей, весьма естественно, должна возбуждать соревнование гуляющих во всем, что касается наружного блеска. Отсюда эта страшная роскошь туалетов, лошадей, экипажей. Леди М. была вчера в таком-то платье, — давай и мне сегодня точно такое же! Вчера дети лорда N. гуляли в шотландском костюме, — давай Петруше и Кате шотландский костюм во что бы ни стало! И т.д. Не будь этой Прогулки Англичан, я уверен, наша соотечественница N. не попала бы в тюрьму за долги; нет сомнения, Promenade des anglais сильно способствовала к тому, чтобы погубить ее окончательно.

   Этой прогулкой оканчивается Ницца со стороны залива; дорога круто поворачивает вправо; после моста, переброшенного чрез каменистый поток, изгибающийся по дну живописного ущелья, — она соединяется с дорогою Франции. Последняя тут же исчезает в складках гор, покрытых оливами и усыпанных белыми загородными виллами, обращенными окнами к морю.

   Ущелье перед мостом было, бесспорно, самое живописное место, какое только приводилось до сих пор видеть. Невольно манило бросить дорогу, сойти на дно потока, углубиться в эти прихотливые изгибы, затемненные оливами, из которых, то сверху, то снизу, выглядывали сельские домики. Но, увы! В нетерпении нашем осмотреть Ниццу мы не подумали о завтраке: голод, возбужденный моционом и воздухом, начал завывать таким отчаянным голосом, что опасно было его не послушать. Помнится, мы поглотили обед с таким остервенением, что когда некоторые из наших товарищей, сидевшие с нами за одним table-d'hote, объявили, что обед из рук вон плох, — мы напали на них с яростью, обвиняя их в привередничестве и нетерпимости. К концу обеда, по мере насыщения, возвратясь к более мирным чувствам, мы мало-помалу приняли участие в том, что совершалось вокруг нас. Общество table d'hote осуществляло в миниатюре космополитический характер населения Ниццы; тут были и представители чуть ли не всех наций в мире, что можно было заключать только по наружным типам, потому что общество, несмотря на свою многочисленность, хранило упорное молчание; можно сказать, оставя в стороне всякое пристрастие, — не будь здесь наших соотечественниц, легко было подумать, что сидишь в сборище глухонемых. Чувство национальной гордости плавало как в масле при виде тех усилий, которые делали наши дамы, чтобы завязать общий разговор. Так, например, одна дама раз до десяти принималась рассказывать свои путевые впечатления; они заключались в том, что не было еще города, где бы она, по рассеянности, не потеряла или не забыла в отеле ту или иную драгоценность. Другая, более пожилая, старалась обратить беседу к литературе: с этою целью уверяла она, что