Корабль "Ретвизан" - Дмитрий Васильевич Григорович

читает одни только самые пустые романы, потому что теперь в Европе решительно ничего не печатают дельного. Но, увы, все эти попытки ни к чему не вели; сколько можно было заметить, — они особенно слабо действовали на апатических англичан, которые, в ответ на любезность, изредка разве переглядывались между собою и холодно улыбались.

   После обеда часть общества отправилась в театр: давали «Линду», в которой пела известная в Италии певица Бокабадати. Театр Ниццы не представляет ничего особенного, если не считать, что кроме денег за билет, надо еще платить особо какие-то двадцать четыре су для того, чтобы иметь право занять свое место.

   На другой день, часов в девять утра, товарищ мой уехал в Вилла-Франку на корабль; проводив его за pont Neuf, я один отправился бродить по старому городу. Переходя из улицы в улицу, глазея по сторонам, я случайно прочел надпись «Coiffeur» над окном, заставленным париками; это обстоятельство напомнило мне, что я давно собирался остричь волосы. Несмотря на раннюю пору, в парикмахерской не было уже недостатка в посетителях; кроме четырех мужчин, сидевших в креслах с намыленными до ушей лицами, тут накопилось еще несколько человек, ожидавших своей очереди; из числа последних особенно выдавался плотный, высокий господин с седыми волосами, но необыкновенно еще свежими щеками. Он изъяснялся на чистейшем парижском наречии.

   — Мы с ним школьные товарищи, сидели на одной скамье, — говорил он в то время, как я вошел, — только нас постигла разная судьба: революция сорок восьмого года лишила меня всего состояния; я остался ни при чем; должен был даже выселиться из отечества; товарищ мой, Emile-Магсо de Saint Hilaire, остался между тем во Франции; но это еще ничего; он успел подъехать к новому правительству и получил место хранителя библиотеки в Страсбурге; работы немного; там всего одна только книга: два тома трактата об артиллерии, сочинение Monsieur Луи Наполеона. Но это в сторону, господа! Перейдем снова к главному нашему вопросу касательно прибытия сюда русской эскадры; не касаясь политического значения, с которым, конечно, связано это прибытие, — оно благодетельно для Ниццы; оно оживит ее торговлю; желательно бы только знать, сколько времени пробудет здесь корабль, прибывший вчера...

   — Около месяца; может быть, даже больше! — сказал я, овладевая свободным местом и отдавая себя в руки парикмахеру.

   — Почем вы это знаете? — спросил румяный собеседник.

   — Я имею честь принадлежать к экипажу.

   — Позвольте узнать, с кем имею удовольствие говорить? Я назвал себя.

   — Позвольте и мне, с моей стороны... Я здешний обыватель... Фамилия моя Sotumier! — довершил он, выговаривая каждую букву так старательно, как бы желая врезать имя свое в моей памяти до скончания века.

   Затем г. Сотюмье начал выгружать передо мною свои политические убеждения, из которых оказалось, что он самый ярый легитимист.

   Мы были готовы почти в одно время, так что вместе вышли из парикмахерской.

   — Милостивый государь, — заговорил Сотюмье, — предупреждаю вас: Ницца знакома мне как мои пять пальцев; если вам нужно что-нибудь, располагайте мною; я буду особенно рад служить вам чичероне...

   Я поблагодарил и попросил указать ближайший кафе.

   — Кафе! — воскликнул он, оживляясь с головы до ног. — Нет, уж если на то пошло, — извините! Я ни за что не допущу вас идти в кафе! Вы хотите чашку кофе, бифштекс, котлеты, устриц? — все это у меня есть в изобилии; смело скажу: вы нигде так не позавтракаете, как у меня!..

   — Но как же так?.. Я не имею чести...

   — Ничего не значит! — перебил Сотюмье. — Вот мой дом; он третий от парикмахерской; идти, как видите, недалеко... Вы наверно мне не откажете!..

   Побежденный отчасти добродушием, написанным во всех чертах нового знакомца, отчасти увлеченный страстью к неожиданностям всякого рода, я принял предложение. Сотюмье ввел меня в дом, суетливо взбежал по лестнице, и мы вступили в небольшую комнату, выходившую окном на улицу; вокруг стен шли столы, уставленные рядами банок с пикулями и соленьем всякого рода; тут же возвышались пучки спаржи и редисок, артишоки, омары, лимоны, виноград, свежие фиги; на полу из ящиков с песком выглядывали горлышки бутылок и фляг, запечатанных смолою и свинцовыми шапочками всех цветов; из плетеных корзин и бочонков выглядывали плоды и устрицы; стены увешаны были связками мелкого луку и фестонами томатов, которые так лоснились и отдували свою красную кожу, что казалось — сейчас лопнут. Все это распространяло вокруг такой свежий запах, так было вкусно расставлено и в таком изобилии, что способно было пробудить аппетит даже после сытного обеда.

   Сотюмье был ни более ни менее как комиссионер, доставлявший гастрономические припасы тем из жителей Ниццы, которые охотники были тонко покушать. Он избрал торговлю такого рода, очевидно, столько же ввиду барыша, сколько чтобы иметь возможность дешевле удовлетворять потребностям собственного своего желудка; надо было видеть, с каким страстным увлечением говорил он о съестных припасах, как сладко чмокал губами, проводя рукою по свежим фигам или поглядывая на омара. Сотюмье, — я убедился в этом после, — не имел гроша денег; он не мог утерпеть, чтобы не выбирать для себя собственно самые тонкие кусочки.

   — Тонкий кусок — le fin morceau, — говорил он, — осуществляет для меня, милостивый государь, все блаженства земного существования! Я повар по призванию! Такого повара, как я, — скажу без хвастовства, — вы нескоро сыщете; я занимаюсь моим делом con-amore; сейчас дам вам возможность судить о моем искусстве!..

   С последними словами он побежал в соседнюю комнату, развел огонь и застучал ножом.

   Завтрак действительно был превосходен. Он стоил так мало, что совестно даже было.

   — К сожалению, я не гастроном, — сказал я, — не могу вполне оценить ваше искусство; но позвольте привести к вам одного моего знакомого...

   — Он любит хорошо покушать?

   — Очень!

   — Давайте его сюда! Где он? Я почту за особое счастье для него что-нибудь состряпать! — воскликнул Сотюмье, у которого запрыгали глаза от восхищенья. — Главное: любит ли он супы? В супах я особенно силен!

   Если я так долго распространяюсь о Сотюмье, который, надо правду сказать, является здесь чем-то вроде закуски, — это потому, что мне нет никакой возможности поступить иначе. Ницца представляется моему воображению не иначе, как с приправою Сотюмье! Для