Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

— У меня в доме тишина. День и ночь. Катька взяла за моду являться в двенадцать. Слова ей не скажи — взрослая.

— Я вот её ремнем…

— Не смеши. Ты, по-моему, боишься её больше, чем свою легендарную Тамару Леонидовну. Говоришь с ней, будто в чем-то виноват.

— Конечно виноват… Мало уделяю внимания.

— Со мной ты так не разговариваешь.

— Ты же все понимаешь. А она ещё не доросла.

Он снова попытался обнять жену, привлечь к себе.

— Пусти… — не выдержав, повысила голос Валентина. — Мне надоело все понимать. Я уже старая, некрасивая. Жизнь кончается.

— Это ты старая? Ты некрасивая? — засмеялся Кураев. — Да тебе ученики ещё записочки пишут. Думаешь, не знаю? И мужики вслед оборачиваются.

— Из любопытства. Вот, мол, какая у нашего шефа старуха… Пусти… Пусти, говорю… Чайник выключу…

Она поднялась, прошла и выключила чайник, закрыла на ключ дверь в кабинет, потушила свет и снова подошла к дивану, на котором лежал муж. Примостилась рядом, прошептала: — Я так боялась, что ты у неё…

В приемную вошли Саторин и недавно назначенный секретарь обкома Сергей Федорович Хлебников.

— Пусто, — оглядевшись, констатировал Саторин.

— Надеюсь, это не в связи с нашим приездом? — спросил Хлебников, взяв один из лежавших на столе секретаря букетов и протянув его Саторину. — От лица местной партийной организации, как говорится — с приездом. Только надо было сразу в гостиницу. Мы опоздали на пять с половиной часов. Неужели вы думаете, нас будет кто-то ждать? — Посмотрел на часы: — Половина второго…

— Нас ждут, Сергей Федорович, — уверенно сказал Саторин.

— Кто? Где?

— История. В лице её полномочных представителей.

— Я бы на их месте спал бы без задних ног. Тем более, что в историю, по вашим словам, они уже попали. Извиняюсь, звучит несколько двусмысленно.

Саторин осторожно вернул букет на место и показал на портрет Деда, который несколько меньших размеров, чем в кабинете Рохлина, висел в приемной.

— Не смейтесь… Это не просто Управление. Это — ЭПОХА. Как Гражданская, Великая Отечественная, Целина. Навечно в Анналах. Лично я горжусь, что причастен. Мой бывший кабинет, — он показал на кабинет Рохлина.

— Николай Александрович, — сменил тон Хлебников. — Давайте на берегу… Зачем я вам понадобился? Это ваши дела, чисто министерские. Нас Кураев вполне устраивает. Сколько можно затыкать дыры? У нас в области и без того все трещит.

— У вас трещит, а у соседей разваливается.

— Вот и пускай выкручиваются. Я — за Кураева. И сейчас предпочитаю хорошенько выспаться, а не ввязываться в ваши передряги.

— Наши передряги, — уверенно заявил Саторин.

— В ваши, в ваши.

— Инициатива трудового десанта на контроле ЦК.

— Ваша инициатива.

— С вас тоже спросят, — с явной угрозой в голосе предсказал Саторин.

— Кураев здесь хозяин, ему виднее, — продолжал не соглашаться Хлебников. — Нас сейчас нацеливают на хозяйственную самостоятельность. Партия нацеливает. Поехали в гостиницу. Честное слово, глаза слипаются.

Саторин наконец решился на последний довод.

— Он предлагает ликвидировать Управление.

— Как ликвидировать? Он что, с ума сошел?

— Хозяйственная инициатива.

Благодушное настроение с Хлебникова как рукой сняло.

— Постараемся убедить.

— Не убедите. Расчеты уже в Совмине. А насчет всего остального сейчас получите более подробную информацию.

— А не переоценивают ли ситуацию эти ваши исторические представители?

— Скорее недооценивают. Идем?

— Подожди, — придержал его Хлебников. — Хотите его убрать?

— Как получится. А как получится, это мы должны выяснить в наикратчайшее время.

— Сюда? — Хлебников направился к кабинету Кураева.

— Нет, нет… Сюда…

Саторин уверенно открыл дверь кабинета Рохлина.

Заметив вошедших, все поднялись из-за стола, за которым сидели. Песня оборвалась на полуслове.

— Приношу глубочайшие извинения, — полусерьезно, полушутливо поклонился Саторин. — Вынуждены были маяться в Иркутском аэропорту. Метеоусловия, черт бы их побрал. Сергея Федоровича не представляю — на виду и на слуху постоянно. Едва успел к нашему рейсу, мы с ним даже переговорить не успели… Не ждали уже наверное, а?

— Только что вспоминали, — сказал Рохлин.

— Плохо или хорошо? — поинтересовался Саторин.

— Коленька… И тебе не стыдно, — уронив стул, Тамара Леонидовна подбежала к Саторину. — Разве можно о тебе плохо?

Она обняла и поцеловала Саторина. Тот нагнулся, чтобы поцеловать её, невольно обнаружив тщательно зачесанную лысину.

— Лысина… — не удержавшись, всхлипнула она. — Ребята, у Саторина лысина. Такая шевелюра была. Думали, без износу.

К Саторину подошел Петраков:

— Здорово, Николай. Как тебе в министрах?

— Если думаешь, легче, чем здесь, ошибаешься, — пожал протянутую руку Саторин.

— Стихи по-прежнему пишешь или завязал? — подошла и Мороз. — Дай я тебя тоже поцелую. Ни разу не целовала министра.

— Ты всегда, Галочка, преувеличивала мои возможности, — засмеялся Саторин. — Пока только заместитель.

— На «пока» согласны, — подошел и Рохлин.

— Так как все-таки поминали? — снова поинтересовался Саторин. — По батюшке или по матушке?

— По матушке мы здесь больше свое непосредственное начальство поминаем, — смеялась неунывающая Мороз.

— Имеются причины? — спросил Хлебников.

— В наше время если не пнешь своего начальника, то и разговора не получится, — пошутил Саторин. — Что, не так разве?

— Раньше подобное отношение исключалось, — проворчал подошедший Седов.

— Быть такого не может, — делано удивился Хлебников. — Неужели было когда-то такое?

— На Деда у нас самый последний бич готов был молиться, — не унимался Седов.

— Знаменитый Седов. Сергей Сергеевич, — представил его Хлебникову Саторин. — Как всегда в первых рядах.

— Куда нам теперь в первые… Подыхать пора, — протягивая Хлебникову руку, сказал Седов. — Надеемся теперь только на ваше безошибочное руководство.

— Вот это правильно, — поддержал его Саторин. — Мы ещё повоюем. Знаменитый Петраков, — представил он Петракова. — Герой Социалистического Труда.

— Я смотрю, тут у вас знаменитых вообще не водится, — пошутил Хлебников.

— Так оно и есть, — поддержал Саторин. — О каждом очерки, книги, фильмы. Даже песни.

— Всегда завидовал вашему времени, — признался Хлебников.

— Все было понятно, — снова выступил вперед Седов. — Цель впереди, и мы — пошли. К коммунизму так к коммунизму. А сейчас… — безнадежно махнул рукой.

Саторин всё ещё продолжал держать руку на плече Петракова:

— Первый десант, перекрытие, плотина. Первая бригада комтруда. Авторитет высочайший.

— Был, — проворчал Петраков. — Каждый день поливают как не знаю кого.

— Ещё разобраться надо, кто в положении с твоим СМУ виноват, — согнав с лица привычную улыбку, вмешалась Мороз.

— Я, кто ещё, — рубил правду-матку подвыпивший Петраков. — Ребята чертежи притащат, а я сижу, как сыч, глазами хлопаю. Делайте, говорю, как лучше. А как лучше — хрен его знает. Думал — вытяну. А оно все хуже и хуже. На пенсию, говорят, пора.

— Ты это кончай! — встряхнул его Саторин. — Если мы свой золотой фонд разбазаривать начнем, никакой перестройки у нас не получится.

— Ты Кураеву об этом скажи, — посоветовала Тамара Леонидовна.

— Скажем, обязательно скажем, —