Путешествие по Африке (1847–1849) - Альфред Эдмунд Брем

немедленно являлся, чтобы вытребовать обратно свое имущество, но не получал его до тех пор, пока Гитерендо не овладевал другим ослом, а хозяин между тем бежал сзади, служа проводником. Отбыв эту должность, он получал обратно своего осла, обычную плату за наем его и сверх того бакшиш. Таким образом Гитерендо совершил большую часть пути, который в противном случае был бы слишком тяжел для старика, и намеревался на осле, добытом в деревне Шетиб, доехать до Абу-Джерада, селения, лежащего на окраине степи вблизи Белого Нила; а между тем хозяин-погонщик проводил уже своего серка на протяжении девяти немецких миль.

Жители деревни Гельба также ни за что не соглашались дать внаймы так нужных нам вьючных животных. Ни просьбы, ни угрозы не помогли. Поэтому мы наконец взяли двух ослов, которые приходили к колодезю пить, и увели их. Но хозяева этим остались недовольны, в ту же ночь выкрали своих ослов обратно и, по всей вероятности, поживились бы кое-чем и из нашего добра, если бы Гитерендо не накрыл ночных гостей. Он погнался за ними и отбил одного осла. 21 июня, рано утром, пришли депутаты требовать обратно хумара (осла). Мы прогнали их прочь; но они то и дело приходили опять, и все в большем числе. Наконец собралась многочисленная толпа вооруженных копьями людей, которые стали перед нашей палаткой и, по обыкновению, с яростными криками угрожали нам мщением. Так как дело было похоже на настоящую осаду, мы немедленно сделали из своих ящиков стену перед дверью палатки, собрали оружие, приставили к брустверу четыре штуцера, множество ружей и несколько пар пистолетов, все зарядили, взвели курки и велели сказать буянам, что будем стрелять, если они осмелятся приблизиться. Осел, послуживший яблоком раздора, помещался внутри укрепления и, не заботясь о дальнейшей своей участи, обгладывал связку степной травы.

По всей вероятности, дело бы кончилось к нашему удовольствию, так как батарея наша держала осаждающих в почтительном отдалении; но среди сражения как нарочно схватила меня лихорадка, тогда шум и крик сделались мне так невыносимы, что я принужден был просить барона отдать осла, который был притом же прескверный. Так и сделали, и арабы, изрекая громкие благословения и, по-видимому, тихие проклятья, ушли назад в деревню.

Как только я отдохнул, мы поехали дальше. Остановились поздно ночью, зажгли костер и начали ловить гадов, которые ползли со всех сторон, как и прежде. Чтобы убедиться в справедливости рассказа, будто бы скорпион, посаженный среди круга горящих угольев, сам себя убивает, мы наловили сегодня множество этих паукообразных и подвергали их огненному испытанию. Однако ни один даже и не попробовал наложить на себя руки, а все перемерли просто от сильного жара.

На следующее утро случилось происшествие, которого мы уже два дня опасались, а именно: погонщик из Шетиба вместе со своим ослом втихомолку удрал от нас ночью. Чтобы вознаградить себя за время, потерянное на нашей службе, или в уплату за свои труды, он украл у одного из наших погонщиков на шестьдесят пиастров хашашей. Впоследствии барон вознаградил бедняка за эту потерю и таким образом уплатил неслыханную цену за прогулку на осле.

После скучнейшего переезда через редкий поблеклый мимозовый лес мы прибыли к вечеру в гиллу Абу-Джерад (селенье саранчи), отстоящую от Белого Нила за три немецкие мили, и с радостью увидали широкую поверхность зеркальной реки, блестевшую между темной зеленью берегового леса.

Двадцать третьего июня рано утром поехали дальше через пыльную, оголенную равнину по направлению к Бахр-эль-Абиаду, на котором зоркие глаза наших служителей уже различали распущенные паруса. Мимоходом мы насладились видом великолепной фата-морганы, которая предвещала сильнейшую жару. Чтобы избавиться от нее, мы гнали своих верблюдов что было силы. У меня опять сделалась лихорадка, и я, сидя на верблюде, страдал больше, чем когда-либо. В полдень зной сделался страшным. При этом лихорадочное состояние так усилилось, что я у каждого дерева слезал с верблюда, чтобы защититься от палящих лучей солнца и хоть на минуту ощутить прохладу. Усердно умолял я барона и служителей дать мне лишь несколько капель воды, потому что мне ничего не нужно, и оставить меня тут на дороге; я готов был умереть, лишь бы не подвергаться пытке взлезания на седло. Никогда я не чувствовал себя таким несчастным. Когда барон или честный старый Гитерендо снова принуждали меня к езде, я считал их своими лютыми врагами, а между тем они выбивались из сил, чтобы как-нибудь облегчить мои страдания. Описать их мне кажется невозможно. В Европе самый жалкий бедняк в подобных обстоятельствах найдет себе прохладный приют — какое-нибудь место, где может полежать спокойно. А я, палимый африканским тропическим солнцем, чувствовал, как разгоряченная лихорадкой кровь распирает мне сосуды и, почти потеряв сознание, виснул на спине верблюда да еще должен был изловчаться, чтобы не упасть с высокого седла; все время тело мое сотрясалось от озноба, который колотил меня наперекор жгучему зною.

Никакими словами нельзя описать мучений лихорадочного пароксизма, когда едешь на верблюде в полуденную пору через пустыню Внутренней Африки, облитую отвесными лучами неумолимого солнца.

Наконец после пятичасовой пытки пришли мы к нескольким хижинам; тут только мог я протянуться; только тут мог я надеяться сколько-нибудь облегчить свои страдания. Состояние мое было таково, что о дальнейшей езде нечего было и думать. Барон попытался добыть у обитателей хижин несколько кур, чтобы сварить для меня крепкий бульон, но нам ни одной не дали, хотя их бегало множество вокруг жилища. В таких случаях было только одно средство достигнуть цели: сила. Выбрали петуха получше, застрелили его, ощипали и сварили. Пришел владелец петуха и потребовал вознаграждения, которое, конечно, получил сполна.

Двадцать четвертое июня. Дорога от вчерашнего ночлега к Бахр-эль-Абиаду привела нас в хор, который впадал в Белый Нил против местечка Менджерэ. По лесу были разбросаны миловидные домики семейств из племени хассание. Я еще в Бутри видал красивых женщин и девушек этого племени. Последние имеют тело очень светлого оттенка. Темно-коричневая кожа мужчин до того отличается от светло-желтого бронзового тела женщин, что можно было принять их за представителей совершенно различных племен. Нигде в Африке не встречал я такой заботливости о сохранении бледной кожи, как между женщинами хассание. Пока мужчины под полуденным солнцем пасут стада, женщины праздно и спокойно остаются в хижинах, построенных обыкновенно в тени мимоз, густота которых отнюдь не пропускает солнечных лучей. Эти женщины вообще славятся леностью, праздностью, легкомыслием, чувственностью, и в этом смысле многочисленные племена других кочевников их и высоко ценят, и презирают. Постройки хассание представляют