Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

В знакомые апартаменты Немыки я входил с недоверием, ожидая неизбежных необходимых при переезде перемен. Но сени были по-прежнему завешены пучками сухих трав, а в самой избе почти ничего не изменилось. Разве вот только тяжелый рубленый стол был застлан праздничной расшитой скатертью и щедро накрыт к предстоящему застолью.

— Уважаемая Валентина Ивановна, приносим глубочайшие извинения за вынужденное опоздание. Впредь обещаем строго придерживаться.

Уважаемая Валентина, к моему удивлению, оказалась молодой и весьма симпатичной женщиной. Она укоризненно покачала головой, улыбнулась и приказала:

— Мыть руки и немедленно за стол. Опоздание прощаю. Когда встречаются старые друзья, задерживающие обстоятельства неизбежны. А гостю они особенно простительны. Как по-вашему, сильно изменился Братск с тех пор, как вы его покинули? — обратилась она ко мне.

Я пожал плечами:

— Изменился, конечно. Внешне не очень. Надо будет ещё приглядеться, пообщаться.

— А все-таки, в лучшую или в худшую сторону? Хотя бы на первый взгляд.

— Думаешь, легко ответить на твой вопрос? — вмешался Чистяков. — Как, по-твоему, в лучшую или в худшую сторону изменился мир за последние десятилетия?

— Я так далеко не заглядывала. Я только про Братск спросила. Личную точку зрения всего-навсего.

— Поделюсь: личная точка зрения нашего уважаемого гостя заключается в том, что все мы в настоящее время проживаем в «преддверии».

— В каком «преддверии»? — удивилась Валентина.

— В преддверии замечательного обеда, — увильнул от ответа Чистяков, показав рукой на накрытый стол. — Ко всем деловым качествам Валентины Ивановны, о которых я тебе сообщил, она, как видишь, очень красивая женщина и вдобавок кандидат исторических наук, и её будущая докторская скоро правдиво и доказательно расскажет всем интересующимся об истории нашего удивительного края. Прошу за стол.

Обед действительно был восхитительным, о чем мы с Александром Сергеевичем не раз сообщали смущающемуся кулинару. Предлагая мне попробовать какой-то необычный пирог не то с кедровыми орехами, не то из кедровых орехов, Валентина Ивановна задала мне очередной неожиданный вопрос:

— Недавно я случайно узнала, что вы выяснили наконец судьбу художника, расписавшего нашу удивительную часовню. И даже что-то написали про это.

— Ого! — развернулся ко мне Чистяков. — А я ни сном, ни духом. Ну-ка колись, рассказывай.

— Очень вас прошу, — умоляющим тоном продолжала упрашивать меня Валентина. — О часовне в моей кандидатской целая глава, а о художнике почти ничего. Только слухи.

Слегка охмелев от прекрасного обеда и сопутствующих напитков, я согласился.

— Не ведаю, откуда слухи, я пока ещё ничего не напечатал, только собираюсь, но сведениями поделиться готов. С одним условием. Перед предстоящей обязательно встречей с таинственным предсказателем Степаном хотел бы, хотя бы вкратце, разузнать — что, где, когда, почему и откуда. Диссертацию писать не собираюсь, но человек он, судя по всему, интересный, не исключено, что действительно необычный. Не зря же с ним хочет повидаться наш президент. Баш на баш, рассказывайте.

Чистяков ответил не сразу. С минуту молчал, почему-то пристально глядя на входную дверь, словно ожидал, что кто-то должен прийти.

— Рассказывать особенно нечего. Лучше было бы, чтобы он сам, если ты ему, как говорят редутовцы, «покажешься». Предупреждаю сразу — никакой мистики и предсказаний. Просто умный, много на своем веку повидавший и переживший мужик. Шофер, дальнобойщик, исколесивший всю Сибирь от и до. А дальнобойщик в Сибири — это каждый раз по краю. Со смертушкой не раз за руку «здоровкался», как он сам говорит. А скольких людей и в каких только обстоятельствах он перевидал за полвека, а то и куда больше лет? В тюрьме побывал совсем ещё мальчишкой. По вопиющей несправедливости, как потом сами же обвинители признали. Может, и об этом расскажет, если захочет. А чтобы у тебя с ним взаимопонимание получилось, поведай ему, о чем тебе Немыка вот в этой избе предсказала. Он ведь с ней тоже видался.

— А говорите, никакой мистики.

— Так она в то время ещё живая была. А его по какой-то надобности к ним занесло.

— А часовню нашу он во время затопления самолично переносить и устанавливать напросился. Да и не только её. У них тогда с Александром Сергеевичем не раз разногласия случались, — встряла Валентина. — Особенно об этой избе никак к согласию прийти не могли.

— Пришли все-таки, как видишь. Немыка вразумила. Он в то время о твоем «преддверии» все поминал. Апокалипсисом, правда, его величал. Потому на него как на блаженного многие тогда смотрели. Какой, мол, к чертям собачьим, Апокалипсис, когда все строится, цветет, развивается, и светлые дни впереди надолго партией обозначены. А он все как-то не о том талдычит: «Думаете, Апокалипсис — это мигом? Голос с небес, всадники на конях, смерть и разрушение повсеместные? Да нет. Апокалипсис — это когда человечество само себя уничтожает. Десятилетиями все будет длиться, столетиями даже». — А объяснял он это таким образом: «Если люди теряют смысл своей жизни, понимание её, они обречены». — Сейчас мы только в самом начале. В том самом преддверии, о котором говорит наш дорогой гость.

— Я имел в виду преддверие неизбежных перемен, а не Апокалипсис. Может быть, даже к чему-то лучшему перемен. Совсем не к погибели.

— Сам-то веришь, что к лучшему?

— Мучительно размышляю. Поэтому и хочу с вашим Степаном повидаться.

— Повидаемся. Обязательно даже повидаемся. А сейчас давай рассказывай, что ты там о нашем таинственном иконописце разузнал. Каковы его настоящие фамилия, имя и отчество, чтобы в анналы нашего музея занести. А то редутчане его в основном Сергеевичем прозывали, а имя так никто и не вспомнил.

— Леонид Сергеевич Панфилов. Учился в Академии художеств в Ленинграде, которую не закончил по причине ареста. Обвинение — согласился написать портрет врага народа небезызвестного Бухарина, который, по причине ареста портретируемого, он так и не закончил. Но на зону все-таки был отправлен. «Во избежание», как тогда говорили, «очередных возможных прецедентов и политическую близорукость». И вот тут начинается самое интересное. На зоне в нашего высокого, красивого и талантливого художника безумно влюбляется дочка начальника лагеря, приехавшая на каникулы повидаться с отцом. Как их в тамошней, весьма далекой от каких-либо лирических поползновений обстановке угораздило, но каким-то образом ухитрились. Причем взаимно. Портрет её в часовне мы видели. Предельно неканоническая икона. Просто-напросто прекрасный портрет любимого человека, который местные жители без колебаний стали почитать за Богоматерь. Выяснить подробности, как и что там у них на зоне происходило и произошло, мне так и не удалось из-за полного отсутствия выживших свидетелей. А вот кое-какие осколки последующих событий, правда, с большими пробелами, обозначить вроде бы удалось. Как она ему устроила побег и даже ухитрилась снабдить какими-то документами, теперь уже навсегда сокрыто