Патология нормальности - Эрих Зелигманн Фромм

и поборники «Нового курса» [социально-экономическая политика при президенте Ф. Д. Рузвельте], а также, думаю, многие члены Республиканской партии сразу согласятся с тем, что подобное развитие событий крайне желательно. Фактически оно соответствует сокровеннейшим мечтам социалистов пятидесятилетней давности. Эта цель куда радикальнее, чем непосредственная, по словам Карла Маркса, цель социалистической революции. Что ж, подобное нетрудно вообразить. Что тогда произойдет? Наступит, уверяю вас, катастрофа! Будет множество нервных срывов и психозов, люди совершенно растеряются, не ведая, что им делать со своей жизнью и своим временем. Они примутся лихорадочно скупать все подряд, станут менять машины каждые полгода – и все равно испытают глубочайшее разочарование, поскольку это рай, это исполнение мечтаний попросту не имеет смысла.

Стойкость подобным мечтаниям придает тот факт, что такой рай недостижим, сколько ни пытайся. Небеса всегда далеки. Поэтому приходится утешаться грезами о чудесах; согласно статистике доходов большинства населения, мечты сбываются редко – однако все же сбываются, так что надежда на лучшее сохраняется и никогда полностью не иссякает: люди уверены, что им мало того, что есть, а вот если будет больше, тогда придет счастье. При этом, повторюсь, сложись жизнь так, что люди работали бы всего два, три или четыре часа в сутки, зато доходы выросли бы многократно, разразилась бы настоящая катастрофа.

На протяжении тысячелетий писатели и утописты в самых трогательных словах характеризовали прекраснейшую цель жизни – дескать, это жизнь, в которой человек тратит совсем немного времени на добывание необходимого для поддержания жизни; изобилие товаров подразумевает отсутствие нужды. Вообразите, каково бы нам пришлось, воплотись это видение в реальность, доведись нам познать такую жизнь сегодня! Мы всячески старались бы от нее уворачиваться, потому что она ведет к грандиозной психической катастрофе. Мы совершенно не готовы осмыслять свою жизнь и свое время, но такова, увы, религия производства и потребления, в картине которой то и другое больше не увязывается с реальными и конкретными человеческими потребностями.

г) О счастье и безопасности

Позвольте теперь обратиться к некоторым другим понятиям, которые мы используем и которые следует прояснить. В частности, нас по-прежнему очень волнует понятие счастья. О счастье говорили еще древние, а мы до сих пор употребляем это слово и утверждаем, что цель человека – стать счастливым. Две-три сотни лет назад в протестантских странах цель была совсем другой: люди стремились угождать Богу, жить по совести; сегодня же мы говорим, что хотим быть счастливыми. Но что подразумевается под счастьем? Что ж, думаю, если устроить опрос на улице, большинство из тех, кто не слишком искушен в науках, скажет, что счастье – это веселье. Что значит веселиться? Вы все знаете, что считается у нас развлечениями; на самом деле наше понимание имеет мало общего с тем, что называют счастьем в других культурах. Люди даже не пытаются вообразить состояние счастья. Это вообще состояние души – или, быть может, человек бывает счастлив лишь в какие-то редкие моменты в жизни? Или счастье – драгоценный плод некоего дерева, которое плодоносит лишь изредка, но все-таки плодоносит?

Скажу коротко о счастье с психологической точки зрения. Известно, что многие определяют счастье как противоположность печали и страданию. Мол, страдание и печаль – это плохо, а счастье, им противоположное, хорошо. Поэтому, собственно, они воспринимают счастье как блаженство, лишенное боли, беспокойства и грусти. В таком понимании присутствует некая фундаментальная порочность, ведь тот, кто не испытывает грусти, не может считаться живым, а тот, кто не живет, не может быть счастлив. Для жизни печаль и боль являются такими же неотъемлемыми составляющими, как и счастье. Получается, что счастье, конечно, не является противоположностью чего-либо еще, доступного наблюдению, – не является, с клинической точки зрения, противоположностью депрессии.

Что такое депрессия? Депрессия – вовсе не грусть. Человек, который действительно впадает в депрессию, возблагодарит небеса за возможность просто грустить. Депрессия – это неспособность чувствовать. Депрессия – ощущение собственной смерти, пускай твое тело живо. Депрессия – совсем не то же самое, что боль и грусть, она даже не связана с болью и грустью. Это неспособность испытывать радость одновременно с неспособностью испытывать печаль. Это отсутствие каких-либо чувств. Это ощущение омертвелости, невыносимое для человека, который находится в депрессии. Вот почему нам нестерпима сама неспособность чувствовать.

Счастье – одна из форм выражения полноты жизни. Опыт полной жизни, по определению Спинозы[9], тождественен радости или счастью, а на другом полюсе располагается депрессия, которая, по сути, представляет собой отсутствие чувств. При полной жизни присутствуют и боль, и радость, они принадлежат друг другу, потому что являются плодами полноты жизни. Противоположностью тому и другому выступает депрессия как отсутствие полноты чувств. Если сегодня сказать обычному человеку, что одно из мучительнейших, если не самое мучительное психическое заболевание из всех, которые существуют, – это отсутствие чувств, то, думаю, многие попросту не поймут, что имеется в виду. На самом деле многие даже возразят: «Но это чудесно! Как здорово ничего не чувствовать. Что, черт возьми, я должен чувствовать? Я хочу покоя. Мне не нужны проблемы». Им неведом почти невыносимый опыт пребывания в ином состоянии разума, когда человек действительно ничего не чувствует.

Если исходить из такого определения, нормальный человек в нашей культуре в значительной степени подавлен, ибо полнота его чувств существенно снижена. Люди, страдающие депрессией в наши дни, возможно, столь же, как и мы, живы; они отчуждены от себя и оторваны от реальности ничуть не больше нас, однако мы умеем защищаться от этих ощущений, а они – нет. Вообще имеется множество способов защититься от ощущения собственной не-жизни. Наша индустрия развлечений, работа, коктейльные вечеринки, болтовня, вся житейская рутина – вот способы защиты от того ужасного мгновения, когда мы вдруг осознаем, что ничего не чувствуем. Все перечисленное оберегает нас от меланхолии. Лишь некоторые среди нас беззащитны – быть может, они более чувствительны. Или само состояние разума, лишенного чувства, ими ощущается острее, и потому их защита ослабевает.

Применительно к общему душевному состоянию можно говорить (конечно, только статистически и без поголовного обобщения) о снижении полноты чувств, близком к депрессии, однако это снижение чувственности в немалой степени восполняется сегодня защитными механизмами, которые мы называем удовольствием и трудом.

Еще мы очень часто употребляем другой термин, который даже превратился в слоган множества политических дискуссий, – слово «безопасность». В наши дни многие психиатры, психоаналитики и так далее скажут, что цель жизни – это быть в безопасности, чувствовать себя в безопасности. Родители довольно пугливы; воспитывая детей, они сильно обеспокоены безопасностью своих отпрысков. Если ребенок увидит другого ребенка