Патология нормальности - Эрих Зелигманн Фромм

бы сообщить сначала о съезде фабрикантов обуви в Атлантик-Сити, а затем назвать мистера Джонса в их числе; по крайней мере, это было бы конкретное объяснение по поводу того, кто он такой и что там делал. Он прибыл туда обсудить бизнес по производству обуви. Разве вообразимо говорить о смерти человека, которая, как и рождение, является одним из фундаментальнейших событий любой жизни, просто именуя его «фабрикантом обуви»? Перед нами предстает почти полная абстракция конкретных объектов – в данном случае, людей.

Еще можно вспомнить совершенно другую область, в которой люди тоже становятся абстрагированными (я говорил об этом в книге «Человек для себя», глава «Маркетинговая ориентация»). Люди продают не только свою физическую силу, свои навыки, свой ум, нанимаясь для той или иной цели, но в нашей культуре они также продают свою индивидуальность: им полагается быть приятными и дружелюбными и иметь достойное резюме, скажем, обзавестись детьми, чтобы считаться респектабельными. Даже жена в нашем обществе должна соответствовать, вообще говоря, определенному шаблону. Человеку полагается вести себя надлежащим образом, тем настоятельнее, чем сильнее общество хочет, чтобы индивидуум ощущал себя не отдельной личностью, которая ест, пьет, спит, любит и ненавидит, которая уникальна и конкретна, а товаром, чем-то таким, что нужно – я нарочно употребляю это слово – успешно продать на рынке. Он должен развивать в себе качества, которые востребованы обществом, и если он чувствует, что востребован, то добивается успеха, а если нет, то ощущает себя неудачником.

Вся ценность индивидуума – если можно сегодня говорить об индивидуумах – определяется тем, продается он или нет, есть на него спрос или нет. По этой причине личность и внутренняя уверенность уже не зависят от оценки реальных, конкретных качеств человека (ума, честности, порядочности, юмора, всей совокупности черт); она зависит от того, удастся ли ему продать себя. Поэтому, конечно, человек всегда растерян, всегда жаждет признания и тушуется в отчаянии, если успех не приходит.

в) Отчужденный язык

Язык – еще одна форма, которую принимает процесс абстрагирования. У языка имеются цель и функция, которые состоят в том, чтобы передавать сведения и общаться, и поэтому, естественно, язык должен уметь абстрагировать. Если я говорю вот об этих часах и называю их часами, то имею в виду не конкретные часы, а часы вообще. Пускай эти часы не уникальны, они принадлежат к числу многих тысяч часов, выпущенных одной и той же фирмой, но на другие часы мое определение не распространяется. Когда я говорю, что это часы, то сообщаю, что это нечто такое, что имеет нечто общее со всеми другими часами, и мы понимаем друг друга, прибегая к абстракции, к часам вообще, а не к конкретным часам у меня на руке. Здесь и проявляется умение языка абстрагировать: он отчуждает конкретность уникальных явлений, позволяя мне выражать всего одним словом множество однородных объектов, при условии, что абстракция возможна.

Но абстракции таят в себе и опасность, они чреваты тем, что, употребляя общее слово, я устраняю конкретность и уже не переживаю того, о чем говорю. Я переживаю лишь слово. «Роза есть роза есть роза…» Данная фраза – своего рода протест против абстрагирования, ведь тут роза становится вполне конкретным объектом. Спросите себя, что произойдет, если сказать: «Роза»? Вы увидите розу? Ощутите ее запах? Воспримете как что-то конкретное? Или, произнося слово «роза», мы думаем о пяти долларах за дюжину роз? Или смутно воображаем изящный цветок, который можно подарить в подходящий момент? Насколько конкретно мы переживаем то, что обозначается словом? Или сам язык побуждает прибегать к абстрагированию?

Наверняка владелец цветочной лавки, подводя вечером баланс и записав, что продал пятьдесят роз, пришел бы в восторг при мысли об этих розах и, быть может, сбился бы со счета. Сидел бы за столом, воображал бы аромат, видел бы эти розы мысленным взором. Он вышел бы из лавки счастливым, забыв о балансе, и в результате угробил бы свой бизнес. Не нужно принимать мои слова за шутку. Процесс абстрагирования является очень важной частью нашего существования, нашего современного бытия, которое во многом опирается на рациональную систему учета, на ведение баланса и на количественные оценки. Наше общество не смогло бы сложиться без этих сложных методов, с помощью которых мы способны количественно оценивать свой бизнес. Мы ведь можем количественно оценить затраты на рабочую силу, расходы на развлечения и даже объем средств, потраченных на то, что называется человеческими отношениями. Все это поддается количественному измерению, и, конечно, я далек от того, чтобы критиковать такой подход в целом, ибо он составляет неотъемлемую часть нашего современного способа производства; наш великий бизнес и производительная организация не развились бы, а вся наша экономическая система попросту бы рухнула, не будь у нас средств и понимания количественной оценки бизнес-процессов.

Вопрос, однако, в том, каково влияние этого способа производства, этого образчика экономического поведения на наши личности. Не вышло ли оно далеко за пределы бизнеса, не проникло ли глубоко в нашу жизнь? Владелец цветочной лавки думает о цветке стоимостью пятьдесят центов, когда подводит баланс, ему неинтересна конкретная роза. Завтра он возьмется торговать сыром, атомной энергией или обувью. Все это почти лишено конкретного значения, все воспринимается как товар абстрактной ценности.

Указанное отношение становится еще важнее, если принять во внимание словесные характеристики не вещей, а внутренних переживаний – например, любви. Что имеется в виду? На свете не найти ничего такого, что не являлось и не называлось бы любовью. Жестокость, зависимость, доминирование, подлинная любовь, страх и приверженность условностям – почти все именуется любовью. Слово «любовь» может выражать что угодно, от легкой симпатии или простого вежливого интереса до тех чувств, о которых слагали стихи великие поэты. Но слово-то одно и то же!

На днях я слушал, как психиатр говорил о пациенте – мол, у того важная работа; не утерпев, я спросил, что он подразумевает, и психиатр ответил: «Он занимает довольно высокое место в бизнес-иерархии». Что тут важного? Если вы хотите сказать, что пациенту хорошо платят за престижную работу, то так и говорите. При чем тут важность? Психиатр со мной не согласился и продолжил объяснять, а я пытался понять, почему он употребил именно это слово. Насколько могу судить, все сводилось, как ни крути, к высокой зарплате и престижу. С тем же успехом я сам мог бы сказать, что профессор Эйнштейн занимался важными делами; думаю, это было бы преуменьшение, хотя я обозначил нечто конкретное.

Таков наш язык в целом. «Меня