Заклятие девственности - Зигмунд Фрейд

загадки самоубийства: видимо, никогда нельзя найти энергию для него, чтобы, во-первых, не умертвить при этом и объект, с которым самоубийца себя идентифицировал, и, во-вторых, в результате этого обращается на самого себя желание смерти, направленное против другого лица. Постоянному обнаружению таких бессознательных желаний смерти у самоубийцы не нужно, впрочем, удивляться или восторгаться как подтверждением нашей дедуктивной способности, поскольку бессознание всех живущих переполнено такими желаниями даже в отношении обычно любимых персон. Но в ходе[96] идентифицирования с матерью, которая должна вроде бы умереть во время рождения этого, незаконно отнятого у нее (у дочери) ребенка, само это исполнение наказания является осуществлением желания. В конце концов то, что самые разные сильные мотивы должны были действовать совместно ради возможности поступка, совершенного нашей девушкой, не будет противоречить нашим предположениям.

В объяснении своих мотивов девушка не уделяет внимания отцу, ни разу не упоминает о страхе перед его гневом. В мотивации же, обнаруженной психоанализом, ему выпадает главная роль. Такое же решающее значение имело отношение к отцу для хода и исхода психоаналитического лечения или, скорее, обследования. За притворной оглядкой на родителей, ради любви к которым девушка захотела поддержать попытку сменить ориентацию, скрывалась непокорность и мстительная установка по отношению к отцу, которые удерживали ее в состоянии гомосексуальности. Обеспеченное таким прикрытием сопротивление высвободило большое пространство для психоаналитической работы. Анализ проводился почти без признаков сопротивления при активном интеллектуальном соучастии анализируемой, однако при ее полном психическом самообладании. Когда однажды я разъяснял ей особенно важную и близко ее касающуюся часть психоаналитической теории, она высказалась в неподражаемой манере: «Ах, до чего же это мне интересно, почти как светской даме, которую ведут по музею и которая рассматривает совершенно безразличные ей экспонаты через лорнет». Впечатление от проводимого с нею анализа было очень сходно с впечатлением от лечения гипнозом, при котором до определенной границы точно так же отсутствовало сопротивление, после чего оно оказывалось непобедимым. Этой тактики (ее можно назвать русской) сопротивление придерживается очень часто в случаях невроза навязчивых состояний, который из-за этого с течением времени представляет самые яркие результаты и допускает самое глубокое проникновение в причины симптомов. В таком случае начинают удивляться, почему столь большое продвижение в их психоаналитическом понимании не несет с собой даже малейших изменений в навязчивых действиях и в торможениях больного, пока в конце концов не замечают, что все проделанное было поражено сомнением, за оборонительной стеной которого невроз мог чувствовать себя в безопасности. «Ведь все было бы совершенно восхитительно, – звучит в пациенте, часто бессознательным образом, – если бы я должна была довериться мужчине, но, разумеется, об этом не может быть и речи, да пока еще не тот случай, чтобы я нуждалась в каких-то переменах». Если затем подключается мотивировка этого сомнения, то борьба с сопротивлениями разворачивается всерьез.

У нашей девицы мотивом было не сомнение, а аффективный фактор мести отцу, который составлял ее ближайший резерв, четко разделял анализ на две фазы, и тем самым целиком и явно выдвигались на передний план результаты первой фазы. Также складывается впечатление, что у девушки не было ничего похожего на перенесение в отношении врача[97]. Но это, естественно, абсурд или неточный способ выражения; какое-то отношение к врачу должно сложиться, и оно в большинстве случаев переносилось из инфантильных отношений. В действительности же на меня было перенесено принципиальное отвержение мужчин, которое овладело ею с момента разочарования в отце. Ожесточение против мужчин может, как правило, легко быть удовлетворено на враче, ему не обязательно выражаться в бурном проявлении чувств, оно выражает себя просто-напросто в срыве всех его усилий по излечению и в цеплянии за болезнь. Из опыта я знал, как сложно подвести анализируемого к пониманию именно этой молчаливой симптоматики и сделать осознанной эту латентную, чрезмерную враждебность без угрозы сорвать курс лечения. Итак, как только мною была осознана установка девушки относительно отца, я прекратил лечение и присоветовал продолжить попытку терапии, если и надеяться на нее, у какой-нибудь врачихи. Тем временем девица пообещала отцу отказаться по меньшей мере от общения с дамой, но не знаю, последовала ли моему совету, мотивы которого были весьма прозрачны.

Единственный раз в ходе этого анализа случилось нечто такое, что я мог толковать как позитивное перенесение, как чрезвычайно ослабленное возрождение изначальной пылкой влюбленности в отца. Да и это проявление не было свободно от примеси какого-то другого мотива, однако я упоминаю о нем, потому что оно направляет вопрос по другому руслу интересной проблемы психоаналитической техники. Как-то вскоре после начала лечебного курса девушка поведала о ряде снов, которые можно было, несмотря на их надлежащую искаженность и оформление на обычном языке сновидений, все же легко и надежно истолковать. Однако их выявленное в ходе толкования содержание оказалось необычным. Сновидения предугадывали излечение сексуального отклонения благодаря лечению, выражали ее радость по поводу открывшихся перед ней отныне жизненных перспектив, выступали в поддержку страстного желания полюбить мужчину и иметь детей, могли приветствоваться в качестве благоприятной готовности к желательной перемене. Противоречие с ее тогдашними воззрениями в состоянии бодрствования было разительным. Она не скрывала от меня, что если и подумывает о замужестве, то только ради освобождения от тирании отца и жизни согласно своим подлинным склонностям. С мужем, говорила девушка с некоторым пренебрежением, она уже вроде бы смирилась, да и, в конце концов, можно ведь, как показывает пример обожаемой дамы, в то же самое время иметь сексуальные отношения еще с одним мужчиной или с женщиной. Настороженный из-за какого-то едва заметного впечатления, я однажды заявил ей, что не верю этим снам, что они лживы или лицемерны и призваны обмануть меня, как она обычно обманывала отца. У меня были основания лишить этот вид сновидений упомянутого объяснения. Но все же я полагал, что в них, наряду с намерением ввести в заблуждение, заключалось стремление привлечь на свою сторону; это была, кроме всего прочего, еще и попытка гарантировать мою заинтересованность и хорошее мнение; быть может, чтобы позднее меня гораздо основательнее разочаровать.

Могу представить себе, что ссылка на существование такой лживости и податливости у сновидений вызовет у некоторых, называющих себя психоаналитиками, настоящую бурю бессильного возмущения: «Итак, лгать способно еще и бессознательное, реальное ядро нашей психики, то самое в нас, что гораздо ближе к Божественному, чем наше жалкое сознание! Как же в таком случае можно опираться на психоаналитические толкования и считать надежными наши знания?» Напротив, следует сказать, что признание лживых сновидений не звучит как потрясающая новость. Правда, я знаю, что потребность людей в мистике неискоренима и она беспрестанно пытается получить обратно область, отнятую у нее благодаря «Толкованию сновидений», но в случае, привлекшем наше внимание, дело обстоит достаточно просто. Сон[98] – это не бессознательное, а форма, в которой идея, оставшаяся от предсознания[99] или даже от сознания бодрствующего человека, смогла, благодаря преимуществам сновидческого состояния, воплотиться в образы сновидения. В этом случае идея получила поддержку со стороны насущных бессознательных желаний, при этом претерпела искажения в результате «работы сновидения», обусловленной действующими в бессознательном механизмами. Намерение нашей сновидицы ввести меня в заблуждение, как она, по обыкновению, поступала с отцом, происходило определенно из предсознательного, хотя она его даже смутно не осознавала; теперь она смогла его осуществить, поскольку оно установило связь с бессознательным порывом желания нравиться отцу (или его заместителю), и таким путем создала лживое сновидение. Оба этих намерения – обмануть отца и понравиться ему – происходят из одного и того же комплекса; первое возникло из вытеснения второго, которое позднее в результате работы сновидения было сведено к более раннему. Об обесценивании роли бессознательного, о сокрушении доверия к результатам психоанализа не может, таким образом, быть и речи.

Не хочу упустить удобный случай, а тут кстати приходит на ум еще и удивление по поводу того, что люди в состоянии проходить очень большой и важный отрезок любовной жизни, подчас даже не заметив этого, не подозревая, по крайней мере, об этом, или что они, даже если это осознают, весьма серьезно обманываются в его оценке. Это имеет место не только в условиях невроза, где мы убедились в существовании такого феномена, но, как кажется,