Привязанность, сепарация и психоанализ: избранные работы - Джон Боулби

Эти исследования на обезьянах имеют большую ценность в силу ряда причин.

• Они предоставляют четкие доказательства, полученные в ходе спланированных экспериментов, в которых остаются стабильными многие переменные, затрудняющих формулирование твердых выводов в наблюдениях за реальной жизнью людей.

• Они демонстрируют, что, даже когда все остальные переменные остаются постоянными, период разлуки с матерью вызывает протест и депрессию во время разлуки и значительно усиленную сепарационную тревогу после нее.

• Они проясняют, что те виды реакции на разлуку, которые наблюдаются у людей, могут у других видов опосредоваться на примитивном, предположительно досимволическом уровне.

Этот последний вывод ставит под сомнение различные клинически выведенные теории, которые стремятся объяснить сепарационную тревогу, поскольку большинство из них практически принимают как должное, что недобровольная разлука с материнской фигурой сама по себе не может вызывать тревогу или страх, поэтому должна существовать другая опасность, которая предсказуема и внушает страх. Было выдвинуто много разнообразных предположений о том, какой может быть эта другая опасность. Например, Фрейд[216], который с самого начала считал сепарационную тревогу ключевой проблемой, предположил, что для людей высшая форма опасности — осознанная, запомненная, ожидаемая ситуация беспомощности. Мелани Кляйн выдвинула теории, апеллирующие к инстинкту смерти и страху аннигиляции, а также теории, вытекающие из ее взглядов на депрессивную и персекуторную (параноидную) тревогу. Травма рождения — еще один возможный вариант. При изучении литературы[217] становится ясно, что многие из наиболее горячо обсуждаемых вопросов в психопатологии и психотерапии вращались и вращаются вокруг того, как мы концептуализируем происхождение и природу сепарационной тревоги[218]. Поскольку дебаты продолжаются долго, а прогресс несущественен, возникает вопрос: возможно, задаются неправильные вопросы и/или делаются неверные исходные предположения? Рассмотрим, каковы были исходные предположения.

Почти все теории о том, что вызывает страх и тревогу у людей, исходили из предположения, что страх возникает оправданно только в тех ситуациях, которые воспринимаются как болезненные или опасные сами по себе. Считается, что такое восприятие проистекает либо из предыдущего опыта боли, либо из некоего врожденного осознания опасных сил внутри. То или иное из этих предположений можно найти в теории научения, в традиционной психиатрии[219] и во всех версиях психоанализа и его производных.

Любой, кто принимает подобное допущение, конечно, очень быстро обнаруживает, что люди часто проявляют страх в ряде обычных ситуаций, которые не кажутся по своей сути болезненными или опасными. Кто из нас с удовольствием вошел бы в совершенно незнакомый дом в темноте в одиночку? Насколько легче нам стало бы, если бы у нас был спутник, или хороший свет, а лучше и то и другое. Хотя именно в детстве ситуации такого рода легче и интенсивнее всего вызывают страх, бессмысленно притворяться, что взрослые выше этого. Отнести страхи такого рода к «инфантильным», как часто делается, — значит вызвать массу вопросов.

Поразительно, как мало было эмпирических исследований ситуаций, которые обычно вызывают страх у людей, со времени систематической работы Артура Джерсильда в начале 1930-х. Публикации, в которых они описаны[220], — кладезь полезной информации.

У детей в возрасте от двух до пяти лет, по словам Джерсильда, ряд четко определенных ситуаций обычно вызывают страх. Например, записи о 136 детях за трехнедельный период показывают, что не менее 40% из них проявили страх по крайней мере один раз при столкновении с каждым из следующих факторов: а) шум и события, связанные с ним; б) высота; в) незнакомые люди или знакомые в странном обличье; г) незнакомые предметы и ситуации; д) животные; е) боль или люди, ассоциированные с ней.

Также имелось множество доказательств того, что дети проявляли меньше страха, когда их сопровождал взрослый, чем когда они были одни. Любому, кто общается с детьми, эти выводы вряд ли покажутся революционными.

И все же их нелегко согласовать с предположениями, с которых начинается большинство теоретических построений. Фрейд остро чувствовал эту проблему и признавался, что он в замешательстве. Среди решений, которые он испробовал, была известная попытка провести различие между реальной опасностью и неизвестной. Аргумент, который он выдвигает в работе «Страх», можно изложить кратко, используя его же формулировки. «Реальная опасность угрожает от внешнего объекта». Таким образом, всякий раз, когда тревога касается «известной опасности», ее можно рассматривать как реальную тревогу; но, когда она касается «неизвестной опасности», ее следует рассматривать как невротическую. Поскольку страхи одиночества, темноты или незнакомцев, по мнению Фрейда, касаются неизвестных опасностей, их следует считать невротическими[221]. Более того, поскольку все дети испытывают такие страхи, считается, что все они страдают от невроза[222]. Должно быть, многие находят это решение неудовлетворительным.

Трудности, с которыми боролся Фрейд, исчезают, когда к человеческому страху применяется сравнительный подход. Становится очевидно, что человек — отнюдь не единственный вид, проявляющий страх в ситуациях, которые не являются по сути болезненными или опасными[223]. Животные очень многих видов демонстрируют страх в ответ на шум и другие внезапные изменения стимуляции, темноту, а также незнакомцев и странные события. «Зрительный обрыв» и быстро расширяющийся стимул также регулярно вызывают страх у животных ряда видов.

Когда мы спрашиваем, как ситуации подобного рода так легко вызывают страх у животных стольких видов, нетрудно увидеть, что, хотя ни одна из них не опасна сама по себе, каждая отчасти потенциально опасна. Иначе говоря, хотя ни одна из них может не нести высокого риска, каждая характеризуется немного повышенным риском, даже если он увеличивается, скажем, всего лишь с 1 до 5%.

В этом свете каждая из этих пугающих ситуаций видится как естественный сигнал повышенного риска опасности. Следовательно, реагировать страхом на все такие ситуации — значит снижать риски. Поскольку подобное поведение имеет ценность для выживания, гласит аргумент, генетика вида становится такой, что каждый его представитель при рождении предрасположен развиваться так, чтобы обычно приходить к подобному поведению. Человек — не исключение.

Здесь используется различие, которое привычно для этологов, но становится источником большой путаницы и недоумения среди психологов, как экспериментальных, так и клинических. Это различие между каузальностью (причинностью) и биологической функцией — между тем, с одной стороны, какие условия вызывают поведение, и тем, с другой стороны, какой вклад в выживание вида может внести такое поведение. В этой теории новизна (странность) и другие естественные сигналы рассматриваются как играющие каузальную роль в вызове поведения страха; а функция такого поведения — защита.

Возможно, различие между причиной и функцией поведения можно прояснить ссылкой на сексуальное поведение, в котором оно настолько очевидно, что