Привязанность, сепарация и психоанализ: избранные работы - Джон Боулби

Выше при обсуждении четырех основных задач терапевта подчеркивалось: хотя они концептуально различны, на практике их приходится выполнять одновременно. Как далеко можно и нужно заходить в терапии с любой семьей или пациентом — сложный вопрос. Главный момент, возможно, заключается в том, что перестройка репрезентативных моделей человека и переоценка им некоторых аспектов человеческих отношений с соответствующим изменением его способов взаимодействия с людьми, вероятно, будут и медленными, и неравномерными. В благоприятных условиях почва прорабатывается сначала с одной стороны, затем с другой. В лучшем случае прогресс идет по спирали.

Насколько далеко заходит терапевт и насколько глубоко он вовлекается — личное дело обеих сторон. Иногда одна или несколько сессий позволяют пациенту либо его семье увидеть проблемы в новом свете или, возможно, подтвердить, что точка зрения, отвергаемая и высмеиваемая другими, действительно правдоподобна и может быть полезна[264]. Особая ценность совместных интервью заключается в том, что они позволяют каждому члену семьи узнать, как остальные видят их общую жизнь, и двигаться вместе в ее переоценке и изменении. Часто также они позволяют всем членам семьи узнать, нередко впервые, о несчастливом опыте, который кто-то из родителей пережил ранее, и быстро осознать, что текущий семейный конфликт — следствие этого опыта. (Превосходный пример, в котором текущий супружеский кризис прослеживается к последствиям неудавшегося горевания после детской утраты, описан Норманом Полом[265].) Однако есть много других случаев — особенно у пациентов, которые развили высокоорганизованное ложное «Я» и стали компульсивно самополагающимися или склонными к опеке над другими, — когда может потребоваться гораздо более длительный период лечения, прежде чем будут замечены какие-либо изменения.

Однако, сколько бы ни длилась терапия, данные четко показывают: если терапевт не готов вступить в подлинные отношения с семьей или индивидом, прогресса ожидать не приходится[266]. Это подразумевает, что терапевт должен, насколько может, удовлетворять желание пациента иметь надежную базу, признавая, что его лучшие усилия не обеспечат того, чего желает пациент и от чего он мог бы получить пользу; что он должен участвовать в исследованиях пациента как компаньон, готовый либо вести, либо быть ведомым; и что он должен быть готов обсуждать восприятие пациентом его самого и степень, в которой такие разговоры уместны, что порой нелегко определить; и, наконец, что он не должен притворяться, если начнет тревожиться за пациента или раздражаться на него. Это особенно важно для пациентов, чьи родители постоянно симулировали привязанность, чтобы скрыть глубоко укоренившееся отвержение. Гарри Гантрип[267] хорошо описал работу терапевта: «Это, на мой взгляд, обеспечение надежных и понимающих человеческих отношений, контакт с глубоко вытесненным травмированным ребенком, чтобы помочь [пациенту] вернуться к жизни и строить безопасные новые реальные отношения; с травматическим наследием ранних лет формирования, по мере того как оно просачивается или прорывается в сознание».

Принимая такую позицию, терапевт рискует столкнуться с опасностями, о которых полезно знать. Во-первых, жажда пациента обрести надежную базу и мучительный страх быть отвергнутым могут сделать его требования настойчивыми и практически невыполнимыми. Во-вторых (и это гораздо серьезнее), предъявляя эти требования, пациент может применять к терапевту те методы, которые родитель мог использовать по отношению к нему, когда он был ребенком. Так, мужчина, чья мать, когда он был мальчиком, перевернула отношения, требуя, чтобы он заботился о ней, и использовала угрозы или техники внушения вины, чтобы принудить его к этому, может во время лечения применять те же техники к своему терапевту. Крайне важно, чтобы терапевт распознавал, что происходит, прослеживал происхождение используемых техник и сопротивлялся им, то есть устанавливал границы. Но чем тоньше техники внушения вины и чем сильнее желание терапевта помочь, тем больше опасность того, что он будет втянут. Последовательность такого рода, подозреваю, объясняет многие случаи, описанные Майклом (Михаэлом) Балинтом[268] как демонстрирующие «злокачественную регрессию» и классифицируемые другими как пограничные. Клинические проблемы, к которым они могут привести, хорошо проиллюстрированы Томасом Мэйном[269], а также Майклом Коэном и его коллегами[270]. Последняя группа указывает на опасность того, что терапевт не распознаёт, когда ожидания пациента становятся нереалистичными: когда станет ясно, что они не будут оправданы, пациент может внезапно почувствовать себя отвергнутым и впасть в отчаяние.

Поскольку теория привязанности имеет дело со многими теми же вопросами, которыми занимаются другие теории психопатологии: вопросами зависимости, объектных отношений, симбиоза, тревоги, горя, нарциссизма, травмы и защитных процессов; неудивительно, что многие терапевтические принципы, к которым она ведет, давно знакомы. Некоторые совпадения между идеями, которые я выдвинул, и идеями Балинта[271], Винникотта[272] и других были обсуждены Джонатаном Педдером[273] в связи с лечением депрессивного пациента с ложным «Я». Другие совпадения, например эквивалентность концепции игры Винникотта[274] и того, что здесь именуется исследованием, были отмечены Д. Хердом[275]. Совпадения с идеями терапевтов, обративших особое внимание на роль, которую играет в генезе эпизодических депрессий и многих других невротических симптомов неспособность оплакать родителя, потерянного в детстве или подростковом возрасте[276], или примириться с попыткой суицида родителя[277], будут очевидны. И все же, хотя эти совпадения вполне реальны, существуют также ощутимые различия как в акцентах, так и в ориентации. Они отчасти зависят от того, как мы представляем себе место поведения привязанности в человеческой природе (или как используем понятия зависимости, оральности, симбиоза и регрессии), а отчасти от того, как, по нашему мнению, человек развивает неприятные и саморазрушительные способы взаимодействия с близкими или ложные убеждения, например в том, что он по своей природе не способен делать что-то полезное или эффективное.

Все, кто мыслит в терминах зависимости, оральности или симбиоза, считают выражение желаний и поведение привязанности взрослым результатом его регрессии к состоянию, которое считается нормальным в младенчестве и детстве (например, во время грудного вскармливания). Поэтому терапевты говорят пациенту о его «детской части» либо «младенческой потребности быть любимым или сытым», а плач после утраты расценивают как регрессию. На мой взгляд, все такие утверждения ошибочны как по теоретическим, так и по практическим причинам. Что касается теории, я уже четко прояснил, что рассматриваю желание быть любимым и получать заботу как неотъемлемую часть человеческой природы на протяжении всей жизни, а выражать такие желания может любой взрослый, особенно во время болезни или бедствия. На практике же крайне нежелательно ссылаться на «младенческие потребности» пациента, когда мы пытаемся помочь ему восстановить свои естественные желания быть