Привязанность, сепарация и психоанализ: избранные работы - Джон Боулби

реагирует именно этими чувствами и ожиданиями в соответствующих ситуациях. Таким образом, воспоминания о значимом опыте рассматриваются не просто как несчастливые происшествия, а в терминах всепроникающего влияния в настоящем на чувства, мысли и действия пациента.

Очевидно, что очень многие психотерапевты, независимо от теоретических взглядов, обычно решают эти задачи, поэтому многое из того, что я говорю, давно им знакомо. В традиционной терминологии эти задачи называются обеспечением поддержки, интерпретацией переноса и конструированием или реконструкцией прошлых ситуаций. Если в данной формулировке и есть какие-то новые акценты, то они таковы.

• Придание центрального места — не только на практике, но и в теории — нашей роли в обеспечении пациента надежной базой, отталкиваясь от которой, он может исследовать, а затем приходить к собственным выводам и принимать свои решения.

• Отказ от интерпретаций, постулирующих различные формы более или менее примитивных фантазий, и сосредоточение на реальном жизненном опыте пациента.

• Направление внимания, в частности, на детали того, как родители пациента могли на самом деле вести себя по отношению к нему, не только в его младенчестве и детстве, но и в подростковом возрасте, вплоть до сегодняшнего дня; а также на то, как он обычно реагировал.

• Использование перерывов в ходе лечения, особенно навязанных терапевтом (будь то рутинные, как в случае отпуска, или исключительные, как в случае болезни), как возможностей сначала понаблюдать, как пациент истолковывает разлуку и реагирует на нее, затем помочь ему осознать, как он истолковывает и реагирует, и, наконец, изучить вместе с ним, как и почему его развитие пошло именно так.

Настаивание на принципе, что внимание пациента должно быть направлено на рассмотрение того, каким мог быть его реальный опыт и как этот опыт может все еще влиять на него, часто порождает недопонимание. Неужели мы всего лишь побуждаем пациента возлагать всю вину за свои беды на родителей? И если да, какой в этом толк?

Во-первых, следует подчеркнуть, что как терапевты мы не должны определять, кто виноват и в чем. Наша задача — помочь пациенту понять, в какой степени он неверно воспринимает и интерпретирует действия тех, кто ему дорог или мог бы быть дорог сейчас, и как, соответственно, он действует, получая результаты, о которых он позже сожалеет. Наша задача, по сути, состоит в том, чтобы помочь ему пересмотреть репрезентативные модели фигур привязанности и себя, которые без его ведома управляют его восприятием, прогнозами и действиями, и то, как эти модели могли сформироваться в детстве и юности, а если он сочтет нужным — помочь ему изменить их в свете недавнего опыта.

Во-вторых, поскольку пациент порой скор на обвинения, у нас появится возможность указать на предполагаемые эмоциональные трудности и несчастливый опыт его родителей и тем самым вызвать его сочувствие. Помня о нашей медицинской роли, мы должны подходить к тому, что может быть глубоко прискорбным поведением родителей пациента, так же объективно, как к поведению самого пациента. Наша задача — не распределять вину, а прослеживать причинно-следственные связи, чтобы разорвать их или смягчить их последствия.

Это удачный момент, чтобы упомянуть семейную терапию, поскольку в ходе семейных интервью можно получить гораздо более длительную перспективу того, как возникли текущие трудности. Используя такие случаи для составления подробного генеалогического древа, можно найти жизненно важные данные, особенно когда включены бабушки и дедушки. Как замечает мой коллега: «Удивительно наблюдать, как на пациента действуют слова его бабушек и дедушек о своих бабушках и дедушках».

Хотя я считаю, что в семейной терапии применимы те же принципы, что и в индивидуальной, различий слишком много, чтобы рассматривать их здесь, и они заслуживают отдельного обсуждения. Однако одно из них можно упомянуть. Главная цель семейной терапии — дать возможность всем членам семьи взаимодействовать так, чтобы каждый мог найти надежную базу в своих внутрисемейных отношениях, как происходит в каждой здорово функционирующей семье. Для этого важнее всего понять, как члены семьи могут временами преуспевать в обеспечении друг другу надежной базы, а в другие моменты терпеть неудачу, например неверно истолковывая роли друг друга, формируя ложные ожидания или перенаправляя формы поведения, которые было бы уместно направить на одного члена семьи, на другого. В результате во время семейной терапии, вероятно, будет уделяться меньше времени интерпретации переноса, чем при индивидуальной терапии. Главное преимущество заключается в том, что, когда терапия эффективна, она нередко может быть завершена раньше и с меньшими болью и беспокойством, чем индивидуальная терапия, в ходе которой пациент может легко начать рассматривать терапевта как единственную возможную надежную базу.

Но вернемся к индивидуальной терапии.

Я уже подчеркивал, что, на мой взгляд, главная терапевтическая задача — помочь пациенту обнаружить, к каким именно ситуациям (в настоящем или прошлом) относятся его симптомы: реакции или побочные эффекты попыток не реагировать на них. Однако, поскольку именно пациент подвергался воздействию рассматриваемых ситуаций, отчасти он уже владеет всей соответствующей информацией. Почему же тогда ему требуется такая серьезная помощь, чтобы обнаружить ее?

Дело в том, что большая часть наиболее релевантной информации относится к крайне болезненным или пугающим событиям, которые пациент предпочел бы забыть. Это воспоминания о том, как его всегда считали неправым; о необходимости заботиться о депрессивной матери вместо того, чтобы заботились о нем; ужасе и гневе, которые он испытывал, когда отец проявлял жестокость или мать сыпала угрозами; о вине, когда ему говорили, что из-за его поступков родитель заболевает; о горе, отчаянии и гневе, которые он ощущал после потери; о беспросветной тоске в период вынужденной разлуки. Невозможно вспоминать все это без ощущений тревоги, гнева, вины или отчаяния. Никто не хочет верить, что именно собственные родители, которые в другое время бывали добрыми и готовыми помочь, порой вели себя удручающе. И родители вряд ли были довольны, когда дети фиксировали или вспоминали такие события; слишком часто они стремились опровергнуть восприятие своих детей и принуждали их молчать. И для самих родителей размышления о том, как их поведение могло поспособствовать и, возможно, до сих пор усугубляет проблемы их ребенка, не менее болезненны. Поэтому все стороны склоняются к забыванию и искажению, вытеснению и фальсификации, оправданию одной стороны и обвинению другой. Мы видим, что защитные процессы так же часто направлены против признания или вспоминания реальных жизненных событий и чувств, вызванных ими, как и против осознания бессознательного импульса или фантазии. Действительно, часто только тогда, когда подробный ход каких-то нарушенных и мучительных отношений был восстановлен в памяти и рассказан, вспоминаются вызванные ими чувства и планы ответных действий. Я хорошо помню, как молчаливая, заторможенная девушка