Прогресс духовности - Зигмунд Фрейд

допускал смерть, но отрицал за нею то самое уничтожение жизни, которого он мысленно желал своим врагам. Над телом любимого покойника он измышлял духов, воображал разложение индивидуума на плоть и душу – первоначально не одну, а сразу несколько[158]. Вспоминая об умерших, он рисовал себе иные формы существования, для которых смерть оказывалась всего-навсего началом; так складывалось понятие загробной жизни после мнимой смерти. Дальнейшее существование после кончины казалось на первых порах не более чем расплывчатым, бессодержательным и маловажным дополнением к тому бытию, которое завершалось смертью, и мнилось довольно убогим. Позвольте процитировать слова, которыми наш великий поэт Гейне, в полном, кстати, согласии со старцем Гомером, заставляет мертвого Ахилла выразить пренебрежительное отношение к загробному существованию:

Да и тот сказал потом:

«Лучше нищим жить, рабом,

Чем, уйдя из жизни этой,

Править сонмом душ над Летой

И героя слыть примером,

Что воспет самим Гомером»[159].

Уже позже религии удалось придать этому посмертному существованию достоинство и полноценность, а жизнь, которая завершается смертью, низвести до подготовки к нему. Далее же, вполне последовательно, жизнь была продолжена в сторону прошлого: были придуманы предыдущие существования, второе рождение и переселение душ; все эти выдумки преследовали цель лишить смерть того значения, что заключалось в отмене жизни. Примечательно, что иудейское Священное Писание обошло молчанием эту потребность человека в залоге предыдущего существования. Напротив, там сказано, что Бога славит только живой. Полагаю – вам, несомненно, известно об этом больше моего, – что иудейские религия и литература, восходящая к Ветхому Завету, иначе воспринимают учение о бессмертии. Но нужно, разумеется, отметить это обстоятельство в ряду прочих, помешавших иудаизму заменить другие древние религии после их упадка.

Над телом умершего любимого человека зародились не только представления о душе и вера в бессмертие, но и осознание вины, страх перед смертью и первая мораль. Осознание вины обуславливалось двойственными чувствами к покойнику, страхом смерти и отождествлением себя с умершим. Такое отождествление с точки зрения логики выглядит нелепым, ведь неверие в собственную смерть не устраняется. Впрочем, мы, современные люди в разрешении этого противоречия дальше не продвинулись. Что касается морали, древнейшее ее требование, важное и поныне, гласило: «Не убий». Первоначально оно прилагалось лишь к любимым, к близким, но постепенно стало распространяться на нелюбимых, на чужих и даже на врагов.

Пора обратить внимание на следующий странный факт. В некотором смысле первобытный человек сохранился по сей день, в облике примитивного дикаря, который недалеко ушел от первобытных людей. Тогда естественно предположить, что этот дикий австралиец, житель Огненной Земли, бушмен и прочие, продолжает убивать без всякого раскаяния. Но вы заблуждаетесь: дикарь в этом отношении чувствительнее человека культурного – во всяком случае, до тех пор, пока не затронут влиянием культуры. После успешного завершения свирепствующей ныне мировой войны победоносные немецкие солдаты поспешат домой, к женам и детям, вовсе не терзаясь воспоминаниями о врагах, которых они убили в рукопашном бою или дальнобойным оружием. Зато дикарь-победитель, возвращаясь домой с тропы войны, не сможет вступить в свое селение и увидеть жену, пока не искупит совершенных убийств покаянием, подчас долгим и трудным. Вы скажете: «Дикарь еще суеверен, он боится мести со стороны духов убитых». Верно, однако духи убитых врагов суть не что иное, как выражение нечистой совести по причине содеянного кровопролития.

С вашего разрешения задержусь немного на древнейшем требовании морали, на правиле «Не убий». Его древность и категоричность позволяют сделать важный вывод. Принято думать, будто инстинктивное отвращение перед пролитием крови коренится глубоко в нашей натуре. Набожные души охотно этому верят. Но мы с легкостью можем проверить это утверждение, располагая благодаря психоанализу прекрасными примерами такого инстинктивного, врожденного отвращения.

Давайте вообразим, что мы очутились на прекрасном южном курорте, где разбит виноградник с отменной лозой. В этом винограднике водятся змеи, толстые, черные, в сущности, вполне безобидные создания – их еще называют змеями Эскулапа[160]. По всему винограднику развешаны таблички, и на одной из них написано: «Гостям строго запрещается брать в рот голову или хвост змеи Эскулапа». Думаю, многие воскликнут: «Что за бредовый, в высшей степени излишний запрет! Кому вообще придет такое в голову?» Они, разумеется, правы. Другая табличка предупреждает, что запрещается срывать виноград. Этот запрет, пожалуй, кажется оправданным. Я веду к тому, что нужно перестать заблуждаться. У нас нет никакого инстинктивного отвращения перед пролитием крови. Мы – потомки бесконечно длинной вереницы поколений убийц. Страсть к убийству у нас в крови (наверняка не только там).

Оставим первобытного человека и обратимся к нашей собственной душевной жизни. Смею думать, что вам известно, – мы владеем определенным методом исследования, с помощью которого можем узнать о происходящем в глубинных слоях души, скрытых от сознания; это своего рода глубинная психология. Зададимся вопросом: «Как относится к проблеме смерти наше бессознательное?» Ответу вы, боюсь, не поверите, хотя он вряд ли будет новостью, ибо недавно я все это уже описывал[161]. Наше бессознательное воспринимает смерть в точности так, как воспринимал ее первобытный человек – последний, повторюсь, по-прежнему жив в своем неизменном виде, чему имеется множество доказательств. Итак, бессознательное не верит в смерть личности. Оно вынуждено вести себя так, будто мы бессмертны. Быть может, именно здесь кроется тайна героизма. Рациональное обоснование героизма утверждает, что собственная жизнь порой оказывается для человека менее значимой, чем какие-то всеобщие абстрактные ценности, но, по-моему, мы нередко сталкиваемся со спонтанным, или инстинктивным героизмом, который проявляет себя таким образом, словно черпает уверенность в известном кличе саперов: «Ничего с тобой не случится!»; фактически это подкрепление бессознательной веры в бессмертие. Страх смерти, который одолевает нас куда чаще, чем кажется, есть нелогичное опровержение этой уверенности. Правда, обыкновенно он проистекает от чувства вины, а не из столь древнего источника.

С другой стороны, мы тоже признаем смерть чужаков и врагов, жаждем их гибели, подобно первобытному человеку. Различие заключается в том, что мы не взаправду насылаем на них смерть, лишь помышляем о ней. Но тот, кто согласен с существованием так называемой психической действительности, вполне может заявить: «В своем бессознательном мы по-прежнему шайка убийц». В наших тайных мыслях мы устраняем всех, кто стоит у нас на пути, всех, кто нас огорчает или обижает. Пожелание «Дьявол тебя побери!», безобиднейшее междометие, которое так часто вертится у нас на языке, на самом деле означает «Забери тебя смерть!»; наше бессознательное вкладывает в эти слова богатый смысл, оно склонно карать смертью даже за пустяки;