Рабская душа России. Проблемы нравственного мазохизма и культ страдания - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

Русская литература богата образами страдающих и при носящих себя в жертву женщин: одни из них мазохистки, другие — нет. Пушкинская Татьяна Ларина уже называлась. В поэме Некрасова «Русские женщины» есть образ дворянки, которая последовала за мужем в сибирские рудники; увидев мужа, она падает на колени и целует его кандалы [69]. Многие героини Достоевского страдают из-за мужчин. Барбара Хелдn так характеризует одну из самых известных: «Настасья Филипповна “позволяет Рогожину убить себя"»; «у нее есть все, чтобы избежать судьбы падшей женщины, она может жить спокойно, но в конце концов сама этого не желает» [70].

В лермонтовском «Герое нашего времени» Вера говорит Печорину: «Я твоя раба» [71] — и, пережив из-за него мучительные страдания, в конце концов решает порвать с ним. Наташа в «Войне и мире» Толстого полностью лишается своей привлекательности после того, как выходит за муж за Пьера Безухова, превращаясь в «плодовитую самку» и «рабу мужа» [72]. Развратный старик Комаровский в романе Пастернака «Доктор Живаго», соблазнивший юную Лару, превратил ее в свою «невольницу» и заставил страдать. Она считает себя одной из «нищих духом», которых благословил Господь [73].

Анна Ахматова, автор поэмы «Реквием» (одна из ее тем — репрессии конца тридцатых годов), чувствует гордость за то, что, страдала, не чувствуя себя одинокой:

... не под чужим небосводом,

И не под зашитой чуждых крыл,

Я была тогда с моим народом,

Там, где мой народ, к несчастью, был [74].

Матрена в рассказе Солженицына погибает, оставляя алчным родственникам часть скудного своего добра.

Я привел, конечно, очень разнородные примеры, но страдание присуще всем этим женщинам. В художественной литературе персонажи-мужчины также нередко при носят жертвы, но их страдания лишены некоторой символической выразительности. Праведная Матрена может представлять всю Россию, а Нержин, Костоглотов или даже Иван Денисович - не могут.

Богатым источником сведений о страданиях русской женщины стал женский фольклор. Так, любая уважающая себя крестьянка в дореволюционной России умела причитать. Мужчины этого, как правило, не умели делать. Все разнообразные формы плачей, причитаний, причетов, воплей исполнялись исключительно женщинами. Во многих районах России неумение причитать ставилось женщинам в упрек [75].

Означает ли это, что женщинам приходилось причитать чаше, чем мужчинам? Или мужчины были просто более эмоционально сдержанными?

На оба эти вопроса ответы положительные. Мужчины не должны были причитать в тех случаях, когда обстоятельства призывали женщин к этому: в связи со смертью любимого человека, с уходом суженого в царскую армию, гибелью имущества или скота и т. д., а ведь эти события отрицательно сказывались и на мужчинах и на женщинах. С другой стороны, матери были ближе к детям, чем мужчины, а дочери были ближе к родителям, чем сыновья. Поэтому более глубоко от каждой горести страдали женщины.

Кроме того, было еще одно еще более печальное событие в жизни женщины по сравнению с мужчиной. Я имею в виду ее замужество. Не случайно Пушкин говорил: «Свадебные песни наши унылы, как вой похоронный» [76]. Женщину, в отличие от мужчины, отрывали от семьи, и она попадала как бы в законное рабство к своему мужу. Она имела все основания оплакивать свою судьбу, хотя и принимала ее. В то же время свадебные причитания помогали ей смириться со своей долей. Они служили средством для внушения ей мысли о том, что она лишается своей «воли» и теперь должна повиноваться новой патрилокальной семье.

Обычно для крестьянской женщины выйти замуж означало, по сути, обречь себя на жизнь в страдании. Замечательный этнограф XIX века Александра Ефименко писала, что славянская (включая русскую) крестьянская «женщина, затупленная рабством и тяжким трудом, своим собственным признанием дает санкцию этим ненормальным отношениям [с мужем]» [77]. Ефименко приводит народную песню, в которой женщина поет. «А милому ладе/ Я сама головою/ Вековечною слугою» [78].

Советский социолог Лариса Кузнецова говорит, что у русской женщины «привычка гнуть спину обросла в веках своей психологией» [79]. Она пишет, что женщины в некоторых частях России до революции были «домашними рабынями и наложницами», которых нужно было бы вытаскивать из бездны невежества и рабства «против их собственной воли» [80]. Кузнецова характеризует старую патриархальную идею женственности как «заботу о мужчине, покорность ему, угождение» [81].

Советский социолог А.Харчев говорит об отчуждении, которое возникало в русской семье между пресловутыми «поработителем-мужчиной и порабощенной женщиной» в царское время [82]. Женитьба по любви была тогда редкостью, говорит другой советский социолог В.А. Сысенко, который также отмечает «приниженное» положение женщины в старой патриархальной русской семье [83].

Кристин Воробек, одна из современных западных исследовательниц, пошла еще дальше по пути признания то го, что русские крестьянки сами содействовали своему угнетению. Она следующим образом характеризует положение постэмансипированной крестьянской женщины в своей последней книге «Крестьянская Россия»:

«Несмотря на свое положение граждан второго сорта, русские крестьянки содействовали патриархальным установкам или, по крайней мере, приспособились к ним. Отдельные личности могли сопротивляться порабощению, но организованного движения не было. Это приспособление объсняется природой патриархата как такового, при котором вознаграждение, власть и защищенность женщины ограниченны. Русские крестьяне ценили женщин как матерей и усердных работниц. Из-за зависимости от трудового вклада женщины в хозяйство мужчины предоставляли женщинам определенную свободу в их делах. Патриархат придавал большое значение чести женщины: она была тесно привязанной к семье и определяла честь мужчины. Патриархат защищал репутацию женщины, клевета на нее сурово наказывалась» [84].

Признавая существование «приспособления», Воробек, тем не менее, не учитывает возможность в нем такого психологического фактора, как мазохизм. Верно, что крестьянки получали «вознаграждение, власть и защищенность» взамен на «приспособление» к своему приниженному положению, но это не единственные причины, которые влияли на принятие такой ситуации [85]. Сама Воробек при водит многочисленные примеры такой приниженности женщин, которая, несомненно, происходила по причинам психологического порядка. Так, во время свадебного обряда был момент, когда невеста должна была броситься в ноги жениху в знак покорности и повиновения. Потом она должна была снять с него сапоги. Она не могла лечь в брачную постель, пока не получала на это его разрешения [86] (этот мирской порядок соответствует тем обязательствам невесты, которая она должна была соблюдать по закону. «Жена обязана повиноваться мужу своему как главе семейства» и выказывать ему «неограниченное послушание» [87]). Безусловно,