Рабская душа России. Проблемы нравственного мазохизма и культ страдания - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

Хотя во всех культурах мать, с точки зрения ребенка, — это главенствующая, порабощающая фигура, русский ребенок, подрастая, видел в отце как бы проводника рабства. У русских крестьян отец мог оскорбить мать прямо на глазах у детей. Например, этнограф Ольга Семенова-Тянь-Шанская рассказывает об одном мужике, который в пьяном виде угрожал своей жене топором или бил ее по голове вальком, а дети кричали и плакали [7].

Для подрастающего ребенка было потрясением обнаружить, что у хозяйки есть хозяин (особенно если это происходило в смысле primal acene. Сама поработительница оказывается порабощенной. Все враждебное, что было у ребенка к матери, — а даже те дети, которых не пеленали по русскому обычаю, ненавидели своих матерей по тому или иному поводу, — оживало теперь в виде агрессии мужа против жены. В то же время, познав порабощение в прошлом, ребенок был способен отождествлять себя с матерыо, что теперь оказывалась жертвой. Другими словами, ребенок разрывался. В тот же момент своего развития он приобретал способность быть хозяином или рабом, садистом или мазохистом.

Внутри традиционной крестьянской семьи отец держал детей очень строго, мог сурово их наказать, принимал решения об их браке, определял, где они будут жить и т.д. Кристин Воробек в своей прекрасной книге о крестьянах пореформенного периода приводит типичный пример:

«12 сентября 1871 г. в Ивановской волости Шуйского уезда Владимирской губернии отец обвинил сына в том, что тот покинул дом и не подчинился родительской власти. Когда сын стал оправдываться тем, что отец избивая его, отец ответил, что в его родительском праве наказывать непокорного сына. Отец объяснил, что эти побои были просто воспитательными, они не могли искалечить. Волостной суд стал на сторону отца, приговорив сына к двадцати ударам плетью и обязав вернуться вредительский дом» [8].

В России такая структура власти в семье всегда имела аналогии и в политике. Политический авторитаризм выражался особыми метафорами, связанными с родителями. Например, монархически настроенное крестьянство с XVII в. почтительно называло русских царей «батюшкой». Петр Великий был «отцом отечества» [9]. Иосифа Сталина, который смог поработить Россию (и остальной Советский Союз) в значительно большей степени, чем царь, называли «отцом», «отцом народов», «мудрым отцом», «любимым отцом» и т.п. [10].

В религиозной жизни, как и в политической, метафоры, связанные с родителями, преобладали и преобладают в настоящее время. Например, русский монах XIX в. пишет: «Мы не должны пытаться понять, почему это случилось таким образом, а не этим, но детским послушанием мы должны подчиниться святой воле нашего Небесного Отца и сказать из глубины своей души: “Отче наш, да будет воля Твоя!"» [11]. Русский православный Бог скорее отец, чем мать.

Оттенок русского послушания детей проявляется даже в самих местоимениях, которые употребляют русские, обращаясь к власть имущим. В русском языке два личных местоимения — ты и вы (ср. фр. tu и vous, нем. Du и Sie). Сначала русские дети говорят только ты как в общении с взрослыми, так и со сверстниками. Это местоимение связано с детством. Однако в крестьянской среде это местоимение преобладало и в общении взрослых. Вы употреблялось в определенных формальных случаях (например, в общении со сватами), в ситуациях, где желательна была определенная дистанция, или в разговоре с дворянами (например, с женой помещика). Как отмечал Пол Фридрих, ты адресовалось также таким представителям власти, как

«... глава хозяйства, помещик, царь, Бог, к ним применялось квазиродственное обращение «батюшка». Значительное отличие власти в России от власти на Западе состояло я следующем: обычно «вы» символизировало большую власть, но с какого-то уровня этой власти к ее представителям безбоязненно обращались как к близким или как к тем, к кому по общей субординации адресовалось «ты». С этой другой точки зрения «ты», обращенное к Богу, царю и титулованным особам придавало отеческий оттенок их законной власти» [12].

В советский период эта детская близость к власть имущим лицам, конечно, уменьшилась. Однако метафора oтцовства не устарела. Советская женшина-врач, заведующая отделением в больнице, в письме социологу Ларисе Кузнецовой написала о своей конфронтации с другим врачом, который являлся ее подчиненным: «Однажды я позволила себе пошутить: “Кто из нас в этом отделении мама — я или вы?" Он, назидательно поднявши указательный палец, жестко ответил: “Запомните, что я везде папа"» [13]. В конце концов эта женщина ушла с должности заведующей и стала простым врачом. Как сказала другая москвичка, «несправедливость не всегда вызывает негодование, иногда она приводит к раболепию» [14].

Матрифокальность, прикрытая патриархатом

Несмотря на явную патриархальную ориентацию взрослых в русской культуре, не нужно отбрасывать раннюю точку зрения ребенка. Маленькие дети сориентированы на матерей, а не на отцов. Они не могут сами есть, пить, одеваться, мыться, передвигаться без материнской помощи/согласия. Барин может не позволить вам покинуть границы его владений, патерналистский русский бюрократ может не разрешить вам выехать за границу, но мать просто не спустит вас с рук, не распеленает, не вынет из колыбели, не выпустит из дома.

Для русского ребенка, живущего в рамках традиционной культуры, весь мир понимается как «матриархальный» (особенно если отца нет или он не участвует в его воспитании). Патриархи не занимаются воспитанием. Их нельзя обвинить ни в отсутствии заботы о ребенке, ни в порабощении его. В то же время матери во всех культурах заботятся о своих детях, пока не отнимают их от груди [15].

На самом деле термин матрифокальный гораздо более точен, чем «матриархальный»; он подчеркивает характерный для России перевес в сторону отношений мать-дитя за счет отношений отец-дитя и отец-мать [16]. На нашей планете нет такого явления, как «матриархальное» общество и, возможно, никогда не было [17]. Но общество может быть, как в России, матрифокальным и в то же время патриархальным в различной степени в разные периоды истории.

Даже когда ребенок вырастает, мать остается очень важным для него человеком. Иван Петрович Сахаров (середина XIX в.) приводит текст заклинания, направленного на нейтрализацию гнева матери против взрослого сына [18]. Обращаясь к результатам опроса русских солдат советского периода, Хенри Дикс говорит: «В целом создавалось впечатление, что самым любимым человеком для него остается мать, даже если он женат» [19].

Согласно утверждению философа Николая Бердяева, в России «основная категория — материнство» [20]. И относится