Рабская душа России. Проблемы нравственного мазохизма и культ страдания - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

Дальше приводятся две еще более глупые ситуации. В конце концов терпение матери иссякает и она запрещает дураку ходить по селу; сказка заканчивается.

В других вариантах сюжет или не имеет развязки (сказка оканчивается in medias res), или дурак умирает от полученных увечий.

Каков смысл этого повествования? Что тут забавного и почему русские принимают его так близко к сердцу?

Главные действующие лиwа — мать и ребенок. Самое важное здесь это переменчивый характер их взаимоотношений (конец может быть разным и не имеет особого значения). Мать кажется вполне нормальной, а ее взрослый сын — дурак, за которым ей приходится присматривать «как за малым ребенком». И все равно он ведет себя по-ребячески, точнее, как двухлетний ребенок. Всем матерям знаком этот возраст, когда ребенок впервые начинает утверждать свою самостоятельность, с ним вечно что-то происходит, он всегда говорит «нет», и часто дело кончается слезами. Это очень ответственный этап в формировании индивидуальности. Нередко ребенок, прекрасно понимая, что поступает неправильно, вредничает, делает вид, будто этого не понимает, и в результате с ним на каждом шагу что-то случается. Часто о детях, которые ведут себя подобным образом, русские говорят, что «они себе на уме» [56]. Но матери их любят от этого не меньше. Героиня повести Натальи Баранской «Неделя как неделя» говорит о своих детях: «Я так люблю наших маленьких дурачков» [57]. Это отражение общего трогательного отношения русских фигуре дурака («Ах ты мой глупенький!», «Ах ты мой дурачок!» [58]).

То, что происходит в приведенной выше сказке из собрания Афанасьева, очень похоже на взаимоотношения матери с непослушным малышом. Подобно упрямому ребенку, который постоянно убегает и попадает в неприятности, дурак продолжает ходить в село и совершать поступки, за которые люди с ним расправляются. И так же как маленький ребенок прибегает обратно к матери за утешением, так и дурак постоянно возвращается к своей «матушке».

С точки зрения читателя, как я уже отмечал ранее, дурак как бы сам напрашивается на расправу, то есть ведет себя мазохистски. Читая сказку, трудно избавиться от подобного впечатления, поскольку дурака избивают не однажды и даже не магические три раза, а пять. В другом варианте эти расправы повторяются девять раз одна за другой [59]. В литературном варианте Льва Толстого дурака избивают семь раз, и в последний раз — насмерть [60].

Повторение побоев наводит на размышления. Дурак необычайно непослушен. Он наказывает не только себя, но, по-видимому, и свою мать (его непослушание огорчает ее). Поскольку он неспособен сделать для нее ничего хорошего, этим он ее наказывает. Его упрямство направлено на мать, так же как и на самого себя, или было бы направлено, если бы он не был так глуп. Его глупость — это всего лишь форма, которая помогает русскому читателю проникнуть в свои собственные разрушительные фантазии, обращенные и против самого себя, и против своей матери. Наказание самого себя и наказание матери по сути является одним и тем же, учитывая сложную предысторию отношений между матерью и ребенком.

И эта попытка проникнуть в сущность может оказаться неудачной. На глубинном уровне образ дурака из русского фольклора побуждает читателя увлечься волнующими фантазиями о слиянии и неразрывности с матерью. Мать поощряет попытки дурака нарушить эту связь. Но даже если в начале эти попытки ему удаются, в итоге они оказываются безуспешными. Ему суждено оставаться с матерью до конца своих дней. Не может быть ничего более унизительного. Несамостоятельная личность — это низшая форма личности. И она заслуживает всех тех наказаний, каких удостаивается от остроумных рассказчиков и смеющихся слушателей.

ГЛАВА 7. КАКОГО ПОЛА РАБСКАЯ ДУША РОССИИ?

Я — раба.

Советская домохозяйка [1]

Выражение «рабская душа России» — это метафора менталитета, который проявляется во всех сферах русской культуры. Однако в глубине психики любого русского эта «рабская душа» обнаруживается как нечто специфическое, персонифицированное, имеющее пол: обычно первая, главная женщина в жизни — мать. Как мы видели ранее, на национальном уровне «великая раба» (Гроссман) — это сама «мать Россия».

Любая заботливая мать в определенном смысле порабощена своими детьми, особенно маленькими, требующими постоянного внимания. Василий Розанов характеризовал мать как рабыню («служить рабыней») в трогательном рассказе о больном ребенке и его заботливой матери [2]. Однако в жертвовании собой тому, кого Фрейд называл по- французски Sa Majesty l’enfant, — «его величество ребенок», — нет ничего свойственного исключительно русским.

Тем не менее, в России всегда существовало неравенство полов, которое приводило к усилению порабощения женщины. В результате русская женщина по традиции была рабой мужчины. В частности, среди крестьян дочь до замужества должна была быть покорна отцу, после замужества — подчиняться воле мужа. В патриархальной крестьянской семье ее «отцом» становился муж (об этом пословица «Муж жене отец, жена мужу венец» [3]). В дворянской среде ситуация мало чем отличалась, что можно видеть из рассмотрения профессором Стайтсом «раболепства замуж них женщин перед мужьями в XIX веке». Стайтс проводил аналогию с крепостничеством: «Во многом статус жены-дочери под властью мужа-отца был аналогичен статусу крепостного крестьянина у помещика» [4].

Среди крестьян сам муж нередко был рабом (в буквальном смысле до 1861 г., в метафорическом и до этого, и после). Приведу известные строки о трагической рабской судьбе жены крепостного из поэмы Николая Некрасова «Мороз, Красный нос»:

Три тяжкие доли имела судьба,

И первая доля: с рабом повенчаться.

Вторая — быть матерью сына раба.

А третья — до гроба рабу покоряться,

И все эти грозные доли легли

На женщину русской земли.

Здесь Некрасов симпатизирует попранной русской женщине, и это понятно. Но на самом деле картина была более сложной. На неравенство полов оказывал большое влияние тот факт, что и взаимные оскорбления между супругами и оскорбления детей были обычным явлением в крестьянской семье.

Когда жена не подчинялась воле крестьянина, то есть не действовала по этическому закону смирения, она могла ожидать побоев. То же и с детьми. Их могла побить и мать, однако обычно матери били детей по поводам, отличным от поводов отца [5]. Тем не менее, оскорбления могли исходить от обоих родителей. Они могли проявляться разными способами: ребенка могли стегать кнутом или крапивой, бить кулаками или палкой,