Рабская душа России. Проблемы нравственного мазохизма и культ страдания - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

производстве, так и в обслуживании семьи приносит ей неравноценное вознаграждение в деньгах, времени, статусе, политической власти». В то же время советский мужчина получал гораздо более весомое вознаграждение, оставаясь «сравнительным паразитом внутри семьи» [139]. Снова обратим внимание на язык «обслуживающая» женщина, «паразит» — все это скорее имеет отношение к добровольному рабству.

Как относились советские женщины к своей двойной ноше? Безусловно, многие признавали, что угнетены ею. На вопрос, легко ли совмещать профессиональную и семейную роли, адресованный группе работающих москвичек, 10% ответили «очень тяжело», 10% — «тяжело», 52% — «терпимо» [140], то есть 72% опрошенных женщин признали трудность своего двойного бремени. В другой выборке приблизительно от половины до двух третей работающих матерей, в зависимости от количества детей, признали, что чувствуют себя к концу рабочего дня «крайне уставшими» [141].

Учитывая ухудшение экономической ситуации в бывшем Советском Союзе, не приходится сомневаться, что сегодня эти цифры еще выше. По некоторым оценкам, если несколько лет назад женщине приходилось выстаивать в очереди за предметами первой необходимости 90 минут в день, то в последнее время — 3 часа в день [142]. И, конечно, именно женщины в основном стоят в очередях. Как замечает Лариса Кузнецова, единственная очередь, в которой преобладают мужчины, — это очередь за водкой [143].

Однако вплоть до последнего времени женщины не склонны были жаловаться на свою незавидную долю. Превалировало традиционное смирение. Правда, определенное недовольство выказывала советская пресса, даже адресованная сельским женщинам, которые, как известно, гораздо более привержены традиционным ценностям [144]. Но, по западным стандартам, советские русские женщины очень спокойно принимали свою судьбу, или долю. Например, в соответствии с результатами обследования С.И. Голодом пятисот ленинградских супружеских пар оказалось, что степень удовлетворения своей супружеской жизнью у женщин очень слабо коррелировала с участием мужа в домашней работе по хозяйству [145]. В выборке из 1343 замужних москвичек, имеющих двух детей, 85,3% удовлетворились степенью участия своих мужей в покупках продуктов, 74,8% — степенью их участия в приготовлении пищи и мытье посуды, 85,9% — в воспитании детей (из этих и подобных данных Виктор Сысенко сделал совершенно ложный вывод, что городские мужчины принимают достаточно активное участие в работе по дому) [146].

Рассказывая о группе женщин, опрошенных в Москве в 1978 г., Карола Ханссон и Карен Лиден пишут:

«При том, что женщины редко объясняли, почему ситуация несправедлива, все они почти без исключения признавали факт ее существования. Но когда мы пытались увидеть желание что-либо изменить, услышать предложения о том, как разрешить проблему, найти дух сопротивления и солидарности, что мы нашли?— Ничего. Могут показаться бездушными поиски борьбы и протеста в стране, где возможности для, подобных действий крайне ограниченны. Но даже негодование мы встречали редко» [147].

Авторы добавляют: «Их позицией была позиция пассивности». Наиболее типичной подход женщин к своей двойной ноше можно определить как «способность ее вытерпеть».

Слово «терпение» здесь не случайно. Прожив несколько лет за границей, советская оперная певица Галина Вишневская замечала: «Ни одна женщина мира не согласилась бы жить так, как живут наши русские женщины. Бесконечное терпение и выносливость, тащить на себе все и при этом, если надо, все забывать, все прощать. Вот что такое русская женщина!» [148].

Терпение всегда было очень важным понятием в сознании русского мазохиста. Царский цензор и бывший крепостной Александр Никитенко однажды написал: «Терпение, терпение и терпение. Мудрость есть терпение. Нет такого зла, которого люди не могли бы снести: все дело только в том, чтобы привыкнуть к нему» [149].

Иногда к двойной ноше высказывалось необычно положительное отношение: «Конечно, мы очень перегружены, — говорила одна советская женщина в интервью Франсин дю Плесси Грей, — но мы так привыкли, что не откажемся от этого ни за что на свете. Мы испытываем гордость, переживая это» [150]. И это заявление подпадает под мазохистское бахвальство. Грей приводит выражение, которое прекрасно отражает ситуацию: «Женщины могут все, а мужчины — все остальное » [151]. Здесь рабство женщины представляется всемогущим. Правда, в этом есть и некая садистская насмешка над мужчинами, но они тоже способны ее оценить. И мужчины и женщины улыбнутся этой поговорке, так как, с точки зрения онтогенеза, это позволяет им обратиться к угрожающим воспоминаниям о материнском всемогуществе и в то же время вычеркнуть их реальностью того материнского рабства, которое имеет место уже сегодня.

Самым трудным в бремени двойной ноши был для женщины рутинный домашний труд: уборка, стирка, приготовление еды. Одна отчаявшаяся женщина, у которой брали интервью в Москве, сказала, что «работа по дому будет препятствовать развитию женщины еще сто лет» [152].

Но сколько бы женщины ни говорили, что им не нравится эта работа, они продолжали ее выполнять. Как подчеркивает Зоя Янкова, женщины брали на себя даже трудные обязанности добровольно: «Выбор советской женщиной видов деятельности осуществляется свободно, осознанно, на основе внутренних ее побуждений и потребностей» [153]. Конечно, при этом не ставился вопрос о том, были эти побуждения и потребности мазохистскими по своей природе или нет. Но само выражение «домашний труд по обслуживанию семьи», которое употребляет социолог для описания работы женщины по дому, с психологической точки зрения говорит о многом [154]. Некоторый рабский оттенок постоянно повторяемого Янковой слова «обслуживание», видимо, не случаен: так, в одном месте она цитирует фрагменты статьи Ленина, написанной по этому поводу в 1919 г.: «Эnо домашнее хозяйство в большинстве случаев является самым непроизводительным, самым диким и самым тяжким трудом, какой осуществляет женщина» [155]; «Женщина продолжает оставаться домашней рабыней, несмотря на все освободительные законы, ибо ее давит, душит, отупляет, приникает мелкое домашнее хозяйство [156]. Ленин сокрушается, что в молодой советской России мало учреждений, которые бы по могли женщине выбраться из «состояния домашней рабыни» [157]. Выражение «домашняя рабыня» и «домашнее рабство» Ленин употребляет очень часто [158]. Однако Ленин, очевидно, позаимствовал идею Фридриха Энгельса, который много писал о «явном и скрытом домашнем рабстве жен», каковое, по его мнению, характерно для буржуазной семьи [159].

В койне 70-х годов одна из опрашиваемых москвичек говорила: «Нужно найти какой-то способ облегчения работы по дому для женщины». Но та же самая женщина пассивно принимала праздность своего мужа:

«Конечно, мой муж имеет гораздо больше свободного времени. После обеда, когда я