Там, где рождается индивидуальность. Как мозг создает уникальность каждого человека - Шантель Прат

в седельной сумке, но не могут ухватиться за него. «Я уверена, что открыла нужный каталожный ящик», – говаривала моя бабушка, когда рассказывала увлекательную историю о человеке с фамилией на букву «М». Так она выражала интуитивное понимание, что написание слова играет важную роль в его местоположении в мозге. Утешительно, что такие моменты случаются с каждым[396]. Это нормальный[397] побочный продукт процесса извлечения воспоминаний в мозге. К сожалению, с возрастом и при стрессе процесс ухудшается[398]. Те из нас, кто «страдает» тем или другим, не понаслышке знают, что помнить – это, безусловно, тоже вторые полдела.

Что же говорят нам такие эпизоды об организации наших воспоминаний? В главе «Адаптируйся» я прибегла к метафоре прогулки по пляжу, чтобы объяснить, как опыт меняет наш мозг, слегка перемещая миллионы «кусочков». Среди множества биологических истин, на которые намекает такое сравнение, – то, что в начале все воспоминания более или менее одинаковы[399]. И семантическая, и эпизодическая память, в сущности, сотканы из изменчивой нейронной сети.

Но чтобы пробудить в памяти какой-то из этих типов воспоминаний, мозгу необходимо воссоздать (с разной степенью приближения) ту совокупную картину нейронной активности, которая соответствует первоначальному переживанию. Сначала мы можем пройти по собственным следам с достаточной точностью. Это означает, что время от времени у меня, вероятно, возникали эпизодические воспоминания о том, как я узнала про Джорджа Вашингтона. Скажем, когда я была совсем маленькая, мой дядя Перси дарил мне доллар каждый раз, когда я приходила к нему в гости[400]. Я практически уверена, что он говорил мне, что человек на долларовой банкноте – это Джордж Вашингтон и что он был первым президентом, но тогда я лишь смутно представляла себе, что такое президент. Однако это воспоминание отчасти пробуждалось каждый раз, когда я видела долларовую банкноту. Потом, в начальной школе, мне, конечно, рассказали самую классическую версию того, кто был Джордж Вашингтон и какую роль он сыграл в американской истории. Но неумолимое время изгладило воспоминания об этих событиях, новые впечатления затерли первоначальные следы, подробности поблекли. Остались лишь знания, собранные в тех местах, где пересеклись несколько разных «тропинок», связанных с Джорджем Вашингтоном.

Чтобы понять, как это устроено, пересмотрим некоторые принципы обучения и нейронных сетей в контексте навигации. Первое, что стоит отметить, – что основная часть нашего сознательного ментального опыта обеспечивается синхронизированной активацией нейронов по всему мозгу, причем каждому нейрону поручена обработка специфического аспекта этого опыта. В момент, когда вы получаете гипотетическое известие, что у вас повышен сахар в крови, кластер нейронов в задней части правого полушария[401], вероятно, сосредотачивается на лице врача и отправляет эту информацию наверх, в височно-теменную область, чтобы вы могли подвергнуть ход мысли врача обратной инженерии на основании выражения его лица[402]. Тем временем левая височная доля, вероятно, обрабатывает слова, которые говорит врач, и пытается извлечь из них смысл. Это я еще не упомянула о великом множестве других областей, вроде миндалевидного тела, которое включается в работу, когда вам страшно.

Как вы, возможно, помните из главы «Адаптируйся», теория хеббовского обучения гласит, что нейроны, которые одновременно возбуждаются, соединяются. Так что опыт в кабинете врача укрепил бы связи между различными нейронами, участвовавшими в этом событии. Это повышает вероятность, что в ситуации, когда какая-то доля этих нейронов снова активируется, например, если вы еще раз увидите лицо врача или услышите слово «диабет», остальные нейроны тоже активируются и запустят спонтанное воспоминание об этом эпизоде. Такой эффект напоминает мне о сложных конструкциях из доминошек, которые строят люди, чьи запасы терпения превосходят мои. Стоит повалить первую доминошку, и падают все остальные, и вот уже все они лежат на столе, образуя сложные картины[403]. Когда два нейрона вместе возбуждаются, это все равно что две доминошки на столе пододвигаются чуть ближе друг к другу. Если это распространить на масштаб 80 миллиардов доминошек, получится вполне наглядная модель того, как в мозге извлекаются воспоминания.

Естественно, динамика формирования и извлечения воспоминаний в мозге гораздо сложнее. Вспомните коммуникационные «шумы», которые навели нас на разговор об устройстве мозга в главах «Коктейль» и «Синхронизация». Тогда мы не упомянули о том, что из-за мозгового шума нейроны иногда возбуждаются случайно, без каких-либо внешних стимулов. Как будто мышка пробежала по столу с доминошками и случайно передвинула или даже опрокинула некоторые из них там и сям. Разумеется, каждая доминошка у вас в мозге связана с тысячами других.

Еще надо учесть, что сила связей между нейронами – расстояние между доминошками – динамически изменяется при каждом новом опыте. Такая модификация памяти происходит в результате двух процессов: распада и интерференции. Иногда, если два нейрона, которые однажды вместе возбудились и оказались связаны, больше вместе не возбуждаются, связь между ними слабеет, и возникает забывание, вызванное распадом. Это как убрать из цепочки одну доминошку. В зависимости от того, сколько доминошек убрано, где они находились в цепочке и далеко ли от них до соседок, такое забывание либо заставляет померкнуть подробности воспоминаний, либо полностью стирает их. Именно так вызывается и феномен «вертится на языке». Как будто мозг ловко вышиб доминошку с фамилией на букву «М», а остальные остались стоять, но всю картину теперь не разглядеть.

Интерференция, напротив, наблюдается, когда один из двух нейронов, сработавших одновременно, возбуждается с каким-то другим нейроном и связывается с ним. Это все равно что поставить в цепочке две доминошки рядом так, чтобы от них потом расходились две разные дорожки. В зависимости от того, сколько раз такое происходит и насколько сложны дальнейшие дорожки и фигуры, может оказаться, что вы уже не распознаете изначальную картину в новом воспоминании. Отличный пример из реальной жизни – тот неприятный момент, когда пытаешься вспомнить, где припарковал машину, особенно там, где паркуешься часто, скажем, возле супермаркета. Когда в мозге записано множество однотипных событий, отличающихся совсем не существенно, может оказаться очень трудно извлечь сюжет, соответствующий конкретному эпизоду парковки.

Процессы распада и интерференции совместно формируют ваши воспоминания, и хотя они влияют и на эпизодическую, и на семантическую память, эпизодическая подвержена им сильнее. Поскольку многие моменты повседневной жизни (парковка у супермаркета) перегружены перекрывающимися подробностями, эпизодические воспоминания часто становятся жертвами интерференции. Чтобы вспомнить конкретное событие (где вы поставили машину, что на вас было надето в четверг), нужно суметь в процессе реактивации увязать соответствующих людей, предметы и действия со временем и местом.

Вот тут-то и выходит на передний план одно из главнейших различий между семантической и эпизодической