Паранойя. Бонус - Полина Александровна Раевская

Полина Раевская

Паранойя. Бонус

Часть 1. Мозгоклюйная

1

2011 год

Итак две полоски. Я все-таки беременна. Первая эмоция — безотчетная радость и желание позвонить Серёже, но я тут же отметаю эту мысль.

В последнее время отношения у нас, мягко говоря, натянутые. Видимо, кризис 7–9 лет не пустая болтовня психологов, а вполне себе реальное явление. Плюс у Долгова начались налоговые проверки в фонде, да вокруг его футбольного клуба разгорелся жуткий скандал.

Главная звезда и капитан команды обвинен в домашнем насилии, и теперь тренера, адвокаты с имиджмейкерами рвут на себе волосы, не зная, что делать и как лучше обстряпать произошедшее. Пока бедная девушка приходит в себя в палате реанимации, Долговские рвачи сравнивают репутационные потери с финансовыми, цокают языками, как это все не вовремя, и просчитывают варианты, как бы обелить свою призовую лошадь, чтобы она и дальше продолжила завоёвывать лавры, и косить кэш. Естественно, все это не без одобрения моего мужа. И мне бы пора уже перестать удивляться его цинизму и вообще жестокости этого мира, но я не могу, ибо не понаслышке знаю, каково это — оказаться бесправной жертвой в руках развращенного властью и вседозволенностью скота. Надеюсь, ад все же существует, и Елисееву там от души прилетает на пару с моим отчимом.

От воспоминаний меня передергивает, как и от ситуации, из-за которой у нас с Сережей произошел очередной скандал.

“Не лезь туда, куда тебя не просят! В своей семье для начала порядок наведи!” — заявил мой обожаемый муж, когда я посмела заикнуться, что хочу поддержать девушку, и что все происходящее в корне неправильно.

“Насть, не еби мне мозги с утра-пораньше! Я сыт по горло пиздостраданиями охуевших от скуки жен. Займись лучше детьми!” — сказав все это, он уехал на работу, а я осталась переваривать, прекрасно понимая, что камень был отнюдь не в огород Анны Беркет.

Как теперь после такой отповеди сообщать о беременности, понятия не имею. Хочется ведь, чтобы было по-нормальному и хотя бы раз красиво.

Когда я забеременела мальчишками, у нас не получилось. С первого дня я не расставалась с унитазом. Собственно, возле него мы и узнали о чудесном событии. Пока меня выворачивало наизнанку, Долгов быстренько сообразил, что к чему. В итоге не я сообщала ему радостные вести, а он мне — позеленевшей, вспотевшей и мечтающей умереть.

Естественно, красивого сюрприза не получилось, а потом и вовсе начался непрекращающийся кошмар: постоянный токсикоз, какие-то дикие перепады настроения, угроза выкидыша, ну и все прелести, когда ждешь двойню. Я страшно отекала, уставала, меня тошнило, все раздражало — в общем, беременность стала для меня сущим адом. Когда я родила наших сорванцов, можно сказать, перекрестилась и зареклась, что больше никогда и ни за что. Но вот прошло шесть лет, ребятишки стали в достаточной мере самостоятельными, впечатления от второй беременности сгладились, выцвели подобно разноцветной простыни на ярком, палящем солнце нашей кипящей жизни, и мне стало казаться, что в силу молодости я, как обычно, все преувеличила. Мои дети делали меня безгранично счастливой, и после того, как мне стукнуло тридцать я все чаще стала задумываться о четвёртом ребёнке. Мне так нестерпимо сильно захотелось еще малыша, что это даже в какой-то момент стало настораживать.

Сначала я грешила на кризис тридцати лет, потом на гормональный сбой. Но анализы и беседа с моим психотерапевтом Эстер развеяли подозрения насчёт каких-то проблем. А Наталка — жена Гридаса и вовсе убедила, что это вполне естественное желание женщины, которая счастлива в браке и живет в достатке.

— Но у нас уже есть трое детей, — возражала я, все еще не особо понимая себя. У меня есть и сыновья, и дочь, я в полной мере реализовала себя в материнстве, в карьере у меня все путем, с мужем тоже прекрасные отношения, мне не скучно, у меня отлаженная до мельчайших деталей жизнь. Зачем, черт возьми, мне еще ребенок и перемены, связанные с ним?

— Да просто потому что ты можешь себе это позволить. Почему нет-то? — резонно замечала Наталка.

И я подумала — подумала и согласилась. В самом деле, почему нет? У нас море энергии, сил, любви и, что уж греха таить, денег, чтобы отказывать себе в такой радости. Долгов тоже причин для отказа не нашел.

Вот так мы с ним восемь месяцев назад решили, что родим еще одного ребёнка.

Сережа, конечно же, предложил осчастливить меня в ту же ночь, но в отличии от него я не мнила себя молодой и заводной, и прекрасно понимала, что мне уже тридцать один годик, и надо быть ответственней. Первым делом мы поехали к врачу планировать беременность. Долгов на все это смотрел, как на придурство и мою “очередную шизу”, но не возражал, пока врач не объявила ему, что он должен бросить курить на время подготовки к зачатию.

Боже, какой там разразился спор! Сережа, апеллируя тем, что у него пять здоровых детей и двое внуков, даже слышать ничего не хотел про возраст, возможные риски и предрасположенность к различным заболеваниям у детей, отцы которых заядлые курильщики. Стопроцентно он бы послал нас вместе с врачом, заявив, что чем страдать такой «херней», ему проще взять ребенка из детдома, но я уняла вспыхнувшую во мне злость и, включив хитрость, принялась за уговоры.

2

— Серёжечка, ну, давай попробуем. Всего три месяца, — привалившись к его плечу, прошу я, пока он хмуро печатает кому-то сообщение.

Мы сидим на заднем сидении минивена и едем на обед с соучредителями нашего благотворительного фонда.

— Я тебе все сказал, Насть. Я не собираюсь отплясывать с бубном ради непонятной блажи, — отрезает Долгов, вызывая у меня стойкое желание дать ему по башке, но я слишком хорошо знаю эту упрямую сволочь. Если ему что-то втемяшилось, то скандалами его не возьмешь, поэтому продолжаю гнуть свою сладко-пряничную линию.

— Ну, Сереж, ну, пожалуйста, не будь вредным, мм? Ну, солнышко мое ненаглядное, ну, вареничек, ну, паровозик мой вредненький, — едва сдерживая смех, приговариваю, покрывая поцелуями его, будто окаменевшее лицо, пока эта каменная маска не идет трещинами. Долгов начинает беззвучно смеяться.

— Ты не угомонишься, да? — обреченно вздохнув, заправляет он прядь волос мне за ухо и смотрит с такой нежностью, с какой смотрят на непоседливого ребенка. Я же,