Шанс для глупой злодейки - Мария Ясная

Мария Ясная

Шанс для глупой злодейки

Глава 1. Справедливый конец

Площадь Справедливости встретила её тишиной. Не той благоговейной тишиной, с которой встречают героя, а тяжёлой, сытой — той, с которой толпа провожает зрелище. Арабелла Рейвенскрофт шла к эшафоту по мокрым камням, и каждый шаг отдавался в висках глухим, тошнотворным стуком.

Она искала взглядом знакомые лица. Не тех, кто придёт спасать — она уже давно не питала иллюзий, — а тех, кто должен был быть здесь. Должен был, по правилам этой жестокой комедии, которую она так старательно разыгрывала последние годы.

Принц Адриан стоял у самого помоста, в парадном мундире, светлый, как на фамильном портрете. Его рука покоилась на руке Алисандры, и та, склонив голову к его плечу, смотрела на Арабеллу с выражением, которое приличествовало случаю: печаль, смешанная с облегчением. Идеальная вдова при живом женихе.

— Поднимайся, — шепнул стражник, и его голос прозвучал почти участливо. Он знал её раньше — в те времена, когда она проезжала по этим улицам в золочёной карете, и торговцы спорили, чья гильдия выставит лучший букет к её башмакам.

Арабелла поднялась по скрипучим ступеням, и дерево под ногами оказалось холоднее, чем камень. Палач — грузная фигура в чёрном — ждал у плахи, сложив руки на рукояти топора. Его лицо скрывала маска, но она знала, что под ней — лицо человека, которому заплатили серебром из королевской казны. Честный труд, ничего личного.

Ей позволили последнее слово. Это было в правилах. Король, старый и больной, всё ещё цеплялся за правила, словно они могли спасти его королевство от гниения.

— Я не убивала Деймона, — сказала Арабелла, и её голос прозвучал на удивление ровно. — Я хотела убить её.

Она кивнула в сторону Алисандры, и та вздрогнула — так естественно, так красиво, что Арабелла едва не рассмеялась.

Толпа молчала. Арабелла вдруг поняла, что им всё равно. Они пришли смотреть казнь, а не разбираться в мотивах.

Адриан сделал шаг вперёд. Его лицо было бледным, но глаза смотрели на неё с тем же холодным спокойствием, с которым он всегда смотрел на её выходки.

— Ты всегда думала только о себе, Арабелла, — сказал он, и голос его не дрогнул. — Даже сейчас ты оправдываешься. Ты хотела убить невинную девушку из ревности. Ты не пожалела, что взяла яд. Ты пожалела, что он попал не в того.

— Я сожалею, — выдохнула она. — Сожалею…

— Слишком поздно, — отрезал Адриан. Он повернулся к Алиссандре, взял её за руку, и та улыбнулась ему — той улыбкой, которая всегда казалась Арабелле насмешкой. — Мы устали. Все устали от твоей глупости.

Устали. Да. Арабелла опустила голову и увидела свои руки — тонкие, белые, с длинными пальцами, которыми она когда-то так гордилась. Эти пальцы держали яд. Эти пальцы расстёгивали платье перед зеркалом, выбирая, в каком цвете явиться на бал, чтобы Адриан заметил. Эти пальцы писали письма, полные ненависти.

— Я прошу прощения, — сказала она тихо. — За то, что была дурой.

В последней фразе прорвалось то, что она держала в себе всё время, пока шла по мокрым камням. Всё время, все годы, все силы ушли на одно — на то, чтобы Адриан посмотрел на неё, чтобы он полюбил её, чтобы он, наконец, увидел, какая она… Какая? Она сама не знала какая. Она никогда не знала себя без этой одержимости.

Она оглянулась на толпу, на лица, полные равнодушия, на палача, который переминался с ноги на ногу, на Адриана, который отвернулся к Алиссандре, на кузин — Изабель, Кору, Эмму, — которые стояли в первом ряду, и у старшей, Изабель, в уголке губ дрожала едва заметная улыбка.

Вот оно. Вот чего она добилась. Вместо любви — топор и чужая усмешка.

Её опустили на колени. Палач провёл пальцем по её шее, отмечая позвонок. Она не сопротивлялась. Только шептала, сама не зная кому:

— Я хотела… я хотела бы жить. По-настоящему. Учиться. Увидеть море. Прочитать те книги, что стояли в библиотеке. Но я никогда не открывала их, потому что Адриан не любил читать. Я хотела… Хотя бы раз быть собой.

Она почувствовала, как что-то жжёт грудь. Талисман. Сердце Астерион. Маленький камень в оправе из тусклого серебра, который мать, умирая, вложила в её ладонь. Она носила его все эти годы, но никогда не вслушивалась. Она была слишком занята тем, чтобы быть кем-то другим.

Сейчас камень жёг. Прямо сквозь кожу, сквозь рёбра, сквозь тупую, усталую боль, которая заполнила её тело. Арабелла закрыла глаза и подумала: «Если бы я могла всё вернуть. Если бы можно было начать сначала. Если бы я просто… Не решила, что он — всё, что есть в этом мире».

В голове мелькнули обрывки. Она — маленькая, сидит на коленях у матери. Мать улыбается, и её лицо ещё не бледное, не больное. «Ты будешь сильной, — говорит мать. — Сильнее, чем я. Ты не дашь себя сломать». А потом мать уходит, и остаётся только холодный дом, пустые глаза отца, и сёстры-кузины, которые шепчут: «Ты самая красивая. Ты достойна принца. Только ты. Он не может не полюбить тебя».

А она верила. Она поверила, что если быть красивой, если быть громкой, если быть… любой, только не собой, — её полюбят. И тратила годы на то, чтобы доказать это. А вместо этого стала той, кого ненавидят.

— Если бы я могла всё вернуть, — прошептала она.

И камень в её груди вспыхнул.

Она не успела даже вскрикнуть. Мир вокруг неё схлопнулся в точку, превратился в ослепительный свет, в котором не было ни палача, ни плахи, ни толпы. Только её собственное сердце, бьющееся где-то далеко-далеко.

Арабелла открыла глаза.

Она лежала на кровати. На своей кровати, в своей спальне, в Рейвенскрофт-хаусе. За окном было утро, и солнце только начинало золотить шторы, и где-то внизу хлопала дверью прислуга, и пахло свежим хлебом и лавандой — лавандой, которую её покойная мать сажала у крыльца.

Арабелла села, и её руки, всё ещё тонкие и белые, дрожали. Она поднесла их к лицу — живые, целые. Свободные.

На шее, на тонкой цепочке, висело Сердце Астерион. Камень был тёплым, но уже не жёг.

— Что… — прошептала она