Гончар из Заречья - Анна Рогачева

Гончар из Заречья

Глава 1

Жирная пена шипела на ее руках, превращаясь из белоснежной в грязную, серо-коричневую. Тарелки. Миски. Деревянные ложки. Бесконечная вереница грязной посуды из-под дешевой тушенки и пресной каши. Зоя методично, почти механически, скребла щеткой по застывшему жиру. Вода в огромном чане остыла, была мыльной и отвратительной на ощупь.

Именно это ощущение - скользкой, жирной, чуть остывшей воды и стало спусковым крючком.

Пальцы, погруженные в эту жижу, вдруг вспомнили другое. Вспомнили прохладу влажной глины, бархатную, живую. Как под ее руками из бесформенного куска глины рождалось произведение искусства. Звучала музыка Вивальди. «Лето. Гроза». Звуки растворялись в гуле круга, в тихом шелесте вращающегося диска.

Глина - это застывшее время, - подумала тогда она, а сейчас мысль прозвучала в голове с болезненной, кристальной ясностью.Миллионы лет она пролежала на дне моря. А ты берешь в руки этот слепок эпохи вплетаешь в него свое “сейчас”. Свою музыку. Свое утро. Свой вздох.

В мастерской стоял аромат, смешанный из запахов ароматного бисквита, глазури и влажной глины. Это был её личный наркотик, запах дома, запах жизни. Она вела ладонью по ребру вазы, которая росла, тянулась к свету, обещая стать идеальной. Еще миг. Еще одно движение… В виске щелкнуло.

Ощущение, словно лопнул пузырек напряжения. Опять мигрень. Мне бы водички.

И в этот миг мир внутри перевернулся с хрустальным звоном ломающегося стекла. Звук круга, музыка - все это осталось снаружи, за тонкой, вдруг возникшей из ниоткуда перегородкой. А внутри была только ослепляющая чернота. Руки разжались сами.

Нет...!

Последним осознанным чувством была грусть о недоделанной вазе, выскользнувшей из дрогнувших пальцев. И сокрушительное, всепоглощающее сожаление.

Потом - ничто. Отсутствие всего. Ни музыки, ни запаха, ни времени.

- Эй, новая! Спишь что ли? Таз надо ополоснуть!

Голос, одновременно грубый и с визгливыми нотками, вторгся в сознание. Зоя от неожиданности вздрогнула, и в этот момент чашка выскользнула из ее рук, с глухим плеском угодив обратно в чан с мыльной водой. Она стояла, упираясь мокрыми руками в край деревянного чана. Перед глазами поплыли круги.

Сейчас она находилась не в мастерской. Кабак “У Гнуса”. В руках не глина, а грязная посуда. Не Вивальди. Гул пьяных голосов, ругань и визгливый смех.

И тело. Чужое тело. Узловатые, вечно холодные пальцы, ноющая спина, вечный голод где-то под ложечкой. Тело Лельки-заморенной, в котором она, Зоя, проснулась три недели назад в промерзшей лачуге, рядом с дрожащим от холода и страха мальчишкой по имени Ярик.

- Ты не мама. Мама не так смотрела, - сказал он тогда, после первой, сготовленной из заплесневелого хлеба, “волшебной каши”. И она, стиснув зубы, чтобы они не стучали, устало улыбнулась.

– Я мама, просто теперь я другая. И у нас с тобой теперь все будет по другому.

Он кивнул. Его губы дрогнули в попытке улыбнуться.

– Мама, а ты меня не бросишь?

- Да не залипай ты! - повариха Ульяна, грузная и вспыльчивая, шлепнула полотенцем по прилавку, но беззлобно. Она была первой, кто разглядел за заморенной тенью пару рабочих рук и светлую голову. Зоя предложила не выкидывать подгнившую морковку, а протомить ее с тмином - для сытности похлебки. Ульяна эту идею оценила. Так Зоя и осталась – мыть посуду, чистить овощи, быть на подхвате. За миску похлебки, иногда с косточкой и каравай в день.

Зоя, глубоко вдохнув, выпрямила спину и снова взялась за чашку. Стерла с нее жир, грязь, прошлое. Ополоснула в чистой воде. Поставила на скрипящую полку. Чистую. Готовую к следующему использованию.

Как и она.

Память о падающей вазе, о последнем вздохе в прошлой жизни, все еще ныла в груди тупой болью. Но это уже не было тем паническим ужасом, который она испытывала по началу. Теперь это чувство стало топливом, и напоминанием о том, что было потеряно. И о том, что даже из заплесневелого хлеба и ледяной воды можно сварить “волшебную кашу”. Можно начать с чистого листа. Даже если этот лист - грязный пол в вонючем кабаке и бесконечная гора жирной посуды.

Она провела мокрой рукой по лбу, оставив прохладную полосу. Взглянула на дверь, за которой оставался Ярик, которого она пристроила считать кружки у входа, чтобы не болтался под ногами. Потом снова опустила руки в теплую, грязную воду.

Выжить, - думала она, счищая нагар с котла.Перетерпеть. А там… а там посмотрим. Ведь глина, прежде чем стать чем-то, тоже долго лежит в земле.