Турецкая (не)сказка для русской Золушки - Иман Кальби

Турецкая (не)сказка для русской Золушки

Пролог

— Керим-ага мертв, Мария, — произносит Кемаль, испепеляя меня своим черным взглядом, — дед скончался сегодня утром от инфаркта. Теперь я во главе холдинга. И в отличие от деда, я не питаю сентиментальности к России и благотворительностью не занимаюсь. Раз уж ты теперь живешь за счет моей семьи, придется работать.

Он произносит это таким тоном, так смотря на меня, что у меня мурашки по коже… Я знаю про то, что Кемаль хочет от меня… Теперь нет никого, кто бы его остановил…

— Будешь горничной в моем головном отеле, — озвучивает он, не моргнув.

Я слышу злобные усмешки его сестры, матери и невесты. Три мымры смотрят на меня так, как на Золушку в до боли известной сказке. И она явно не для детей…

Еще три месяца назад я была дочерью российского миллионера, владевшего сетью гостиниц в России и Турции. А потом папу убили, а на меня на родине объявили охоту. Друг и партнер отца Керим Демир приютил меня в Стамбуле, дал кров, хлеб и защиту. Вот только сегодня моего защитника не стало…

Теперь я игрушка в руках его наследника. Кемаль помнит, как два года назад я ударила его на юбилее деда, когда он начал ко мне приставать. Его улыбка сейчас — обещание мести и предвкушение того, что он сделает с беззащитной сиротой, которая осмелилась дать ему отпор и ущемила чувство собственного величия.

Глава 1

Я сижу на заднем сиденье авто, вцепившись пальцами в ремень сумки, будто это последняя вещь, удерживающая меня на плаву. За окном медленно тянется чужой город — влажный, густой, как чай с мятой и паром. Стамбул. Шумный, старый, вечный. На горизонте — золотые купола и иглы минаретов. Как выдох молитвы, поднимающиеся к небу.

Молитвы, но не моей. Мои молитвы больше не слышат.

Шок все еще вибрирует в крови. Я все еще в агонии, не до конца понимая, что произошло. Как так стремительно, так быстро все могло разом обвалиться…

Еще вчера я отдыхала с подружками в Сочи на горнолыжном курорте, а сегодня утром — в чужом городе, в чужой стране, в чужой реальности. Не по своей воле. По воле горя, отдаться которому я даже права не имею…

— Твоего папу расстреляли прямо на дороге, Мария. Это опасная, жестокая игра. Он просчитался, переоценив свои силы в схватке с опасными людьми. Ты единственная наследница. На тебя объявлена охота. Я знаю только один способ, как тебя защитить и сделаю это, потому что твой папа был мне как брат, пусть мы разных культур и национальностей. Сейчас же ты улетаешь со мной в Стамбул. Фальшивые документы, новая личность, новая жизнь…

— Я так не могу… Я должна похоронить папу, я… — слезы душат, царапают горло, воспаляют мозг.

— Можешь! Ты должна жить! Он не простил бы мне, если бы я не помог, когда могу! Именем твоего отца заклинаю — будь благоразумной и поедем из России! В этой стране тебя ждет в лучшем случае смерть… Потому что те страшные люди, что пришли с погибелью к твоему отцу, могут сделать с тобой такое, что упокоение станет спасением…

Он говорил, а липкий пот ужаса и неверия облеплял меня коконом, слой за слоем…

Парализующим. Лишающим здравой логики и упорства.

Мы взлетали из Внуково в сером рассвете, когда небо стало плаксивым и серым, словно бы в трауре по папе. Я рыдала, но на мои слезы всем было наплевать — и хмурому дяде Кериму, и услужливым стюардессам его частного самолета, натянувшим на лицо неизменную улыбку…

Я оставляла свою жизнь, с которой в двадцать еще не была готова проститься… Институт, друзья, компания, хобби, любимый дом… Все теперь позади. Впереди была только неизвестность чужой восточной страны…

Машина катится по мосту, и Босфор сверкает под нами — жидкое зеркало, в котором отражаются солнце, чайки, мой страх перед будущим… Каждая волна будто шепчет что-то на чужом языке, обещая и зовя. А я не понимаю этого языка… То ли она зовет к себе, то ли гонит прочь, злая, что я теперь тут.

Я бежала из нашего особняка под Москвой ночью, взяв лишь небольшой чемодан, туго соображая, какие вещи вообще туда швырять. Там осталась жизнь, которую я больше не увижу. Здесь — лишь я и бездна между «тогда» и «теперь».

Тупо таращусь в новый паспорт.

Хотя бы имя оставили прежнее. И на том спасибо.

Немудрено. Марий со светло-пепельными волосами у нас в России в изобилии.

Из Марии Кравцовой — известной, популярной, гордой и заносчивой, потому что могла себе это позволить на правах папиной принцессы, я превратилась в Марию Иванову. Безликая. Без дома. Без корней. Одна из миллионов… Сколько таких «марий» разбросано по одной лишь Турции? Какие судьбы их ждут?

Машина сворачивает с шоссе, и город меняется — лавки, старые вывески, запах кофе и жареного теста. Люди. Смешные, живые. Они не знают, что рядом с ними едет человек, у которого внутри зияет пустота…

И вот, наконец, отель. Высокий, помпезный, как дворец из старого сна. Он несколько диссонирует с убранством исторического квартала. Неизбежные издержки разросшихся эго его владельцев. Мрамор, стекло, золото — слишком много блеска для тех, кто хочет забыться, как я. Я смотрю на него снизу вверх, с дороги, пока машина не остановилась. Сердце холодно откликается — то ли страхом, то ли предчувствием нехорошего.

Я уже бывала здесь раньше. Папа с детства брал меня на праздники к дяде Кериму. Я помню эти пышные восточные застолья с сытной едой и кучей сладостей, от которых у меня потом болел живот. Я помню его семью — красивую, но холодную. Словно бы делающую одолжение, общаясь со мной, потому что глава клана приказал.

У Демиров было более тридцати отелей по всей Турции, но своим центром они считали именно этот — самый первый в их империи, в самом сердце Стамбула. Здесь же на последних трех этажах располагался их пентхауз…

Сейчас это громоздкое здание давит на меня своей непредсказуемой, зловещей энергетикой… Я уже знаю, что этот фасад, сверкающий в дневном свете, станет границей между прошлым и тем, что ждет меня дальше. Что за этими дверями — не просто