Цветы для ведьмы - Фиона Моран

Фиона Моран

Цветы для ведьмы

Пролог

Каждые шестнадцать лет Лес пробуждается.

Не шелестом листвы и не поступью зверей.

Он шепчет.

Тихим, настойчивым шепотом, что струится меж соснами, словно перетираются в ладонях сухие листья в мертвецкой тишине.

Слова этого шепота невнятны и глухи, будто рожденные не для человеческого слуха.

Но деревня слышит.

Всегда слышит.

И когда трещины на полях расползаются шире ладони, когда скот валится замертво, а из колодцев поднимают лишь зловонную тину — деревня выбирает одного.

Юношу.

Говорят, в самой чаще его ждет ведьма.

Забирает его, а наутро над полями стелется влажный, теплый туман, и земля понемногу оживает, даруя первые всходы.

Дети перестают кричать по ночам, и птицы возвращаются к заросшим речным берегам.

Имя юноши навсегда стирается из памяти, будто его и не было вовсе.

Порядок восстановлен.

И только Лес помнит.

Полуденное солнце висело над выгоревшими полями, заливая землю светом. В бороздах лежала рассыпающаяся пыль, а колосья ржи, некогда высокие и упругие, теперь уродливо обвисли, покрытые серым налётом. В канаве тянулась мутная вода, поверхность её дрожала, точно скрывая что-то под маслянистой пленкой, и запах привлекал рой мух, висевших плотными клубками.

Женщина, стоявшая у колодца, выпрямила спину и крепко сжала рукоять ведра. Её голос прозвучал резко:

— Сколько ещё?

Она не отводила взгляда от мужчины, который копался у канавы в нескольких шагах от неё. Возле покосившегося забора темнела тушка дохлой птицы. Крылья у неё слиплись, а мутные глаза уставились в пыль, словно всё ещё что-то видели.

Мужчина не остановился. Лопата в его натруженных руках продолжала поднимать комья сухой земли и лишь после короткой паузы он ответил, не глядя на неё:

— Столько, сколько потребуется.

Его выцветшая рубаха прилипла к спине от пота. Пальцы, вцепившиеся в черенок, мелко дрожали — то ли от усталости, то ли от напряжения.

— Сыта уже по горло, — сказала женщина уже тише, но горечь в её голосе не угасла. Взгляд её невольно скользнул к горизонту, где тёмной стеной стоял Лес. — Все ведь знают, что время близится.

Мужчина глубже воткнул лопату в землю и не ответил. Лицо его оставалось каменным, будто любое ее неуклюжее слово могло призвать беду, о которой она говорила. Женщина, цокнув языком, резко отвернулась и зашагала прочь.

На улице, меж покосившихся изб, она заметила ребёнка — мальчика лет семи, совсем юнца. Он сидел прямо в пыли у забора. Кожа его была покрыта красной сыпью, он что-то чертил заострённой палкой по земле, пока его не схватили за руку. Мать, горбатая женщина, дёрнула его с силой, и потащила к дому. Мальчик не сопротивлялся, лишь скривился от боли, а женщина не оглядывалась, но чувствовала, как взгляды соседей жгут ей спину.

У колодца другая, помоложе, теребила подол юбки и пыталась стереть с ладоней чёрные, въевшиеся пятна. Они не сходили, как бы сильно их не терли. Женщина заглянула в мутное отражение в корыте и скривилась.

И тогда пришёл шёпот.

Он родился где-то за полями, в лесной чаще, и пополз по деревне, словно знойная дымка. Негромкий, но достаточно отчетливый, он цеплялся за слух. Лопата замерла в воздухе. Женщина вздрогнула и уронила ведро — его обруч с грохотом ударил о землю.

— Слыхали? — прохрипел старик со своей лавки у крыльца. Он не смотрел ни на кого, лишь щурился, вглядываясь вдаль.

— Слыхали, — женщина подхватила ведро, не прерывая движения. — Час пришёл.

— Пора, — буркнул старик. В его глазах на мгновение мелькнул страх, но тут же потух, обрастая смирением. — Дай Лес, чтобы Выбор миновал моих внучков. Видит ведьма, они трудились не покладая рук.

Никто ему не ответил. Дети, что ещё недавно возились у сарая, притихли. Их смех оборвался внезапно, будто им с силой передавили горло.

— Не смотрите туда, глупые, — бросила одна из матерей и насильно отвернула головы своих детей. — Нечего трястись. Вам, малым, ведьма не страшна.

Шепот не умолкал. Он кружил вокруг, то затихая, то нарастая, будто кто-то невидимый ходил между домами и касался каждого.

— Пора, — повторилось вновь, чуть громче.

Выбор. Часть 1

Яридин.

Почти шестнадцать лет с последнего шёпота леса.

В корчме стонал и бился о низкие бревенчатые стены привычный вечерний гул, в котором тонули хриплые голоса захмелевших мужичков и глухой стук глиняных кружек о столешницы.

Ян сидел в самом углу, почти скрывшись в тени под нависающими потолочными балками, а напротив него, раскинув ноги, устроился Ярек. Сын кузнеца неторопливо, крошечными глотками цедил дравок — горькую настойку на коре, оставляющую на языке въедливый привкус золы и земли.

Зерно в этих краях берегли пуще жизни, стараясь не думать о том, что привычная бражка давно превратилась в непозволительную роскошь, доступную разве что волхвам. Дравок не радовал вкусом, но он давал то обманчивое тепло, в котором так нуждались деревенские жители.

Ольдрик, хмуро жуя чёрствую корку, кивнул на окно.

— Долго ещё Выбор этот ждать? — выдохнул он и поморщился от глотка. — Дрянь, а не пойло, нутро с неё воротит.

Ярек отставил кружку, облизал губы и после недолгой паузы ответил медленно:

— Батек говорит, у леса шёпот слыхать.

— Так рано ж ещё? Может, показалось по пьяне? — нахмурился Ольдрик.

— Может, но интересно, кто будет... В прошлый раз же вообще у одной из волхвов отпрыска забрали. А они-то с Верхнего были.

— Это тот выродок, что с крысой забавился? — спросил Ольдрик.

— С какой ещё крысой? — встрял Ян.

— Белены объелся, Янчик? Неужто не помнишь?— Ольдрик облокотился на лавку, явно не предвкушая историю, которую слышал уже сотню раз.

Голос Ярека понизился, он подался вперёд:

— Я тогда под стол пешком ходил, а соседи языками чесали… — Он выдержал короткую паузу. — Говорили, спорол он крысе брюхо, сердце вырвал и пялился, как она кровью брызжет. Прям на людях. Вот визгу было!

Ольдрик угрюмо покачал головой.

— Бабка говорила, он сам с собой разговаривал, — пожала плечами Таиша. Несколько тёмных прядей выбились из косы и упали на плечо.

— На то и Выбор дан, чтоб уродцев таких выкорчёвывать, — вздохнул Ярек.

— Ну... может, кабы его пораньше