Цветы для ведьмы - Фиона Моран

Той жуткой, бледной женщины, которая тебя тогда так сильно напугала в Лесу, больше нет. Но иногда она все еще приходит ко мне во снах: стоит неподвижно под старой плакучей ивой, хранит молчание и бережно держит на руках легкий тряпичный сверток, в котором абсолютно ничего нет. Но это просто пустой сон. Навь окончательно отпустила всех, кого так долго держала в своих объятиях. Даже тех несчастных, кто сам не хотел уходить от ее холодного покоя.

Пять лет пролетели совсем незаметно. Сын Марека и Таиши, названный в твою честь Яном, уже вовсю бегает по деревне на пухлых ножках. Шустрый мальчишка с такими же темными, как у тебя, волосами. Он часто сбегает от Таиши ко мне на поляну, приносит в кулачке надкусанные яблоки или красивые, гладкие речные камешки.

Сегодня я наблюдала за ним из окна. Маленький Ян подошел к самой кромке Леса. Казалось, еще недавно любой ребенок Яридина закричал бы от ужаса, просто приблизившись к нему. Но этот мальчик стоял спокойно. Из кустов к нему выкатился голубой огонек. Ребенок не отпрянул. Он звонко рассмеялся, протянул маленькую ладошку и попытался поймать светляка.

— Лови его, лови! — раздался с тропы крик подбежавшей Таиши. Она запыхалась, фартук в муке, глаза испуганные, но, увидав, что малец просто играет, облегченно выдохнула. — Ах ты негодник, опять к Герде убежал! Я кому говорила за ворота без спросу не соваться?

Маленький Ян обернулся к матери, указывая пальчиком на духа:

— Мама, гляди! Он ручной, он не кусается!

— Кому ручной, а кому ладошкой по попе сейчас будет, — пригрозила Таиша, но сама улыбнулась, забирая сына на руки и поворачиваясь ко мне.

— Герда, ты гляди за ним, если я закручусь. Совсем от рук отбился, весь в дядю своего покойного — чуть недоглядишь, он уже в Лес лезет, и ведь не боится ничего, глупый.

— Пусть лезет, — тихо отозвалась я, выходя на крыльцо. — Лес его не тронет.

Марек за эти годы сильно раздобрел, в его бороде появилась первая заметная седина, но взгляд стал спокойным. Их дом с Таишей — самый большой в Нижнем Яридине (а точнее, уже просто в Яридине), и двери его никогда не запираются для гостей. Ольдрик расширил свою корчму, пристроив к ней просторную конюшню.

Я часто ловлю себя на мысли, что больше не чувствую себя чужой среди этих людей. Когда у Ярека сильно разболелась спина, он не побоялся прийти прямо ко мне в избу, сел на лавку и покорно подставил свои огромные лопатки под мои мази.

— Ох, мажь сильнее, Гердочка, — кряхтел он, пока я втирала пахучую жижу в его жесткую кожу. — Ломит так, что молот удержать не могу. Старею, видать. Или погода к дождю крутит.

— Меньше пить надо у Ольдрика по ночам, тогда и спину ломить не будет, — ровным голосом ответила я, сильнее надавливая ладонями.

— Ну, скажешь тоже! — прогудел он, добродушно усмехаясь. — Как после работы не зайти? Мы ж там Яна всегда поминаем. Первую кружку — всегда за него, не чокаясь. Он бы одобрил, я знаю.

Мы долго разговаривали с ним о былых временам, без слез, просто вспоминая твои шутки и твое упрямство. Люди научились жить заново, и я училась вместе с ними, шаг за шагом выдавливая из себя страх, как могла.

Я аккуратно ласкаю ладонью плотный алый стебель, отчетливо чувствуя под своими пальцами горячую и неуемную жизнь. Ты отдал им ее всю, и теперь эта сила разлилась повсюду: в шелесте молодой листвы, в журчании чистой речной воды, в звонком смехе подрастающих детей.

А я наконец-то дам этим цветам настоящее имя. То самое, которое ты когда-то в придумал для тех, кого я считала предвестниками смерти.

Цветы для ведьмы.

Но отныне они больше не будут нести в себе гибель. Отныне они будут даровать этому миру только жизнь.

Склонившись низко-низко к самой земле, почти касаясь сухими губами нежного алого лепестка, я шепчу так тихо, чтобы этот звук был слышен только тебе одному:

— Я больше не одна, Ян. У меня есть ты.