Цветы для ведьмы - Фиона Моран

протянул руки, потянул за верёвку и развязал горловину ближайшего мешка. Опустил правую руку внутрь, зачерпнул полную горсть ржаных зёрен и поднял кисть над столом. Твёрдые сухие зёрна посыпались сквозь пальцы, с громким стуком ударяясь о столешницу.

— Берите, сколько спины унесут, — Марек коротко кивнул. Брови его слегка приподнялись от того, как быстро Ян подошёл к столу. — Идите по дворам. Кто сам дверь не откроет — несите прямо в избу. Стучите кулаками, пока не откроют.

Ярек встал с мешка, расправил складки на рубахе и туго затянул кожаный пояс на талии.

— А если… не возьмут? — спросил он тихо, глядя в пол. — Побоятся, что отравлено или ведьмой заговорено? — он быстро скосил глаза на Герду и тут же отвёл взгляд.

— Значит, сами жевать будем у них на глазах, — Марек сжал зубы. — Чтоб видели — чистое.

Он подошёл к столу, нагнулся, обхватил руками тяжёлый мешок с мукой и рывком взвалил его на правое плечо. Под тяжестью тело его покачнулось влево. Левое колено подогнулось, но Марек напряг ногу и выпрямился.

— Таиша снаружи стоит, уже небось закоченела. Идём.

Они вышли из корчмы. Марек шагал первым, неся на плече мешок. Ярек тащил два берестяных туеска с топлёным маслом. Ольдрик прижимал к груди обеими руками два каравая. Ян крепко сжимал в правом кулаке горсть ржаных зёрен. Герда шла последней, бесшумно наступая на снег. Она аккуратно прикрыла за собой двери.

Нижний Яридин был пуст. Ни голосов, ни скрипа дверей, ни лая собак.

Деревянные ставни на окнах изб были закрыты. На порогах перед дверями лежали плотные полосы — зола, перемешанная с крупной белой солью — нелепая и бесполезная защита от Гнили.

Таиша стояла посреди заснеженной дороги. Шерстяная шаль сползла с головы, открыв покрасневшую от мороза шею.

— Надо звать, — сказала Таиша, когда Марек подошёл к ней. — Сами не выйдут.

Марек повёл правым плечом и сбросил тяжёлый мешок в рыхлый сугроб. Поднял руку и потёр затёкшую шею. Посмотрел на пустую улицу и заколоченные окна.

— Эй! — Марек набрал в грудь воздух и закричал. — Выходите!

Тишина не нарушилась. Ветер швырнул в лицо горсть колючей крупы.

— Ты их на убой, как свиней, зовёшь, что ли? — Таиша громко выдохнула и закатила глаза. Она повернулась лицом к избам, набрала полную грудь воздуха и закричала во всю силу: — Здесь чистое зерно! Мясо, масло! Берите, пока дают! Никто обратно не отберёт!

Марек сжал кулак, поднял руку и с размаху ударил по туго набитому боку мешка. Холщовая ткань не выдержала и с треском лопнула по шву. В воздух поднялось густое белое облако муки. Мучная пыль начала медленно оседать на грязный снег, покрывая его чистым белым слоем.

— Думаете, Верхние прокормят? — Марек кричал, поворачиваясь из стороны в сторону. — Думаете, вспомнят о нас, пока земля не оттает и пахать не придет время? Плевать им. Они в тепле, за высокими стенами. А мы здесь подыхаем.

Марек сделал глубокий вдох.

— А я подыхать не хочу. Я жить хочу. И вы захотите.

Дверь крайней избы медленно приоткрылась. На порог вышел старик. Спина согнута дугой, плечи впали. Он был худ, как скелет, обтянутый сухой кожей. В правой руке держал пустую глиняную плошку. Старик сощурил слезящиеся глаза, разглядывая Марека. Затем перевёл взгляд на порванный мешок и белую муку, рассыпанную по снегу.

— Мука? — спросил он. Голос напоминал шелест сухих листьев.

— Мука.

Марек опустил руку в разорванный мешок, зачерпнул пригоршню и протянул ладонь вперёд. Старик зашагал в подшитых кожей валенках, не отрывая подошв от снега. Подошёл. Правая рука его мелко и часто тряслась. Он опустил лицо к ладони Марека и с шумом втянул воздух ноздрями. Высунул сухой язык и слизнул с кожи несколько белых пылинок.

— Чистая… — старик выдохнул. — Не гнилая…

Из глаз его покатились слёзы. Они прочертили светлые влажные дорожки на грязных впалых щеках и запутались в седой бороде. Старик всхлипнул, издав тонкий звук.

— Заходите в дом, — зашамкал он беззубым ртом, быстро вытирая щёки грязным рукавом рубахи. — Печь ещё тепло держит. Я остатки дров не жалел, думал — в последний раз кости погрею перед смертью. Хлеба напечём.

Скрип дверей раздался по всей улице. Люди начали выходить из домов, сначала робко, затем смелее. Лица их были покрыты сажей. Одежда — грязные рваные тряпки. Кожа обтягивала кости. В глазах горел блеск. Голод.

Марек встал перед разорванным мешком, расставив ноги на ширину плеч.

— Не толкаться! Всем хватит. У тебя сколько ртов в избе? Трое? Бери двумя руками, не стесняйся. А тебе, матушка, масло нужно — вон у Ярека, мягкое, в туесках. Не бойся, не отравлено, мы сами вчера жевали. Хочешь, и сейчас пожуем?

Ольдрик и Ярек забегали от корчмы к толпе, таская тяжёлые мешки и куски мяса. Они громко хрипели, дыхание сбивалось. Таиша опускала руки в мешки и сыпала зерно в подолы женских юбок, в снятые шапки, придерживала трясущиеся руки стариков своими ладонями.

Ян перестал считать, сколько раз он наклонялся за едой. Он смотрел в глаза людей. В них был дикий страх, что отберут, и слёзы благодарности. Люди хватали куски мяса грязными пальцами и тут же прятали их за пазуху, плотно прижимая к голому телу, оглядываясь по сторонам. Некоторые шевелили губами, шепча, другие просто кивали.

Маленькая тонкая рука схватила Яна за ткань рукава и с силой дёрнула вниз.

— А ты правда ведьму привел? — раздался тонкий детский голос.

Ян повернул голову.

Перед ним стоял мальчик лет десяти. Щёки ввалились так сильно, что скулы выпирали острыми углами. Кожа бледно-серая. Но глаза быстро двигались. Яну стало больно — малец был едва ли не единственным ребенком в Нижнем.

— Правда, — Ян кивнул.

— А она... страшная?

— Нет.

— Брешут, значит? Мамка сказывала, она детей по ночам крадёт. И зубы у неё острые, чтоб человечьи кости в лесу грызть.

Ян поднял глаза и посмотрел в сторону корчмы. Герда стояла спиной к стене. Руки скрещены на груди. Она не двигалась. К толпе не подходила.

— Брешут, — Ян перевёл взгляд на мальчика. — Зубы как у всех. Человеческие.

— Как это? — мальчик сморщил лоб.

— Боятся её. А она просто другая.

Мальчик переступил с ноги на ногу. Обеими руками он крепко прижимал