Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля - Анна Кривенко

Изгнанная в стужу. Попаданка начнёт с нуля

Глава 1. Я пережила подобное!

Я зашла в старый дореволюционный храм и огляделась. Он был в аварийном состоянии, хотя всё в нём притягивало взгляд. Я давно хотела попасть в это место. Недаром прошла несколько километров, чтобы к нему добраться.

Выдохнула, аккуратно ступая по сгнившему деревянному полу, и вдруг заметила что-то поблёскивающее в углу. Этот блеск буквально ослепил мне глаза, и я пошла вперёд, ведомая какой-то невидимой силой: так отчаянно мне захотелось разузнать, что это такое.

Наклонилась, подняла неведомый предмет и увидела в руках большой оловянный ключ — совсем новый, буквально тёплый, даже горячий. Что это? Откуда?

И вдруг я будто куда-то провалилась — не телом, а душой. Всё завертелось перед глазами, меня унесло потоком, в котором слились и время, и пространство, и основы мироздания. Меня несло куда-то далеко-далеко и, наконец, выбросило, как рыбу, на берег посреди… чужого двора.

Двор был просторный и откровенно странный. Взгляд сразу зацепился за утоптанную до каменной твёрдости землю, испещрённую следами копыт и полозьев. Чуть поодаль тянулись потемневшие от времени постройки с резными наличниками и перекошенными дверями, а у ворот как раз напротив меня находилась тяжёлая кованая решётка, словно сошедшая со старинной гравюры.

Я смотрела перед собой и не могла понять, что вижу. Меня пошатывало от слабости и ужасной тяжести в теле, и вдруг в разум ворвались крики — громкие, пронзительные, от которых захотелось поморщиться и спрятаться.

Неподалёку стоял огромный, грузный мужчина отталкивающего вида. Одет он был в какой-то меховой балахон — тяжёлый, несуразный. Крупное лицо с чёрной курчавой бородой было искажено яростью. Он размахивал крупными руками с мясистыми пальцами и кричал так, будто хотел меня оглушить.

— Бесстыдница! — орал он. — Змея подколодная! В собственном доме, под моей крышей, с конюхом гуляла!!! Я тебя из грязи поднял, я тебе имя дал, а ты опозорила меня! Не боялся бы людской молвы, придушил бы гадину собственными руками!!!

Слюна брызгала в разные стороны. Он стал красным, как помидор, а я чувствовала нарастающую боль в голове от этого вопля.

Боже, что со мной происходит? Где я нахожусь? Кто этот мужчина и почему он на меня орёт? Я чувствовала вязкую дурноту и усталость. А ещё было очень холодно.

Только сейчас заметила лежащие то там, то здесь кучки грязного снега. Подожди-ка, какой снег? Ведь сейчас в разгаре лето!

Я обняла себя за плечи, пытаясь согреться, и обнаружила на себе незнакомое шерстяное платье темно-коричневого цвета. Таких нарядов я отродясь не носила! Начала оглядываться по сторонам, полностью игнорируя надоедливый вопль, и заметила, что чуть в стороне, на коленях, стоит странного вида молодой человек. Я бы назвала его симпатичным: широкие плечи, крепкое телосложение, длинные светлые волосы, завязанные в небрежный хвост. Да и лицо ничего так, но смотрел он только на крикливого мужчину и умоляюще кривил рот. Меня оттолкнуло подобострастие, с каким он это делал.

— Помилуйте, господин, помилуйте, пожалуйста!!! — умолял он, едва не рыдая.

Закружилась голова, и я мучительно закрыла глаза, как вдруг в мой разум ворвались яркие картины, которые я однозначно видела впервые в жизни, но почему-то мне хотелось назвать их воспоминаниями.

Воспоминания были туманными, но из них я узнала, что крикливого толстяка этого зовут Трофим Петрович, и он… мой муж! Боже, что за бред! Я вообще-то не замужем. А парня того на коленях Фомой величают, и он служит у моего «мужа» конюхом. А меня зовут… Катерина Павловна, и дочь я бесславно погибшего в недавнем бою поручика Ржевского, а ныне – круглая сирота.

Стоп!

Кажется, мне снится яркий, красочный сон. Да, это сон. Конечно же, сон… Я почувствовала облегчение. Только так происходящее и можно объяснить. Однако слабость, разливающаяся по телу, была слишком реалистична.

Попыталась сделать пару шагов вперёд и едва не упала. Между тем толстяк-муженек приблизился и, схватив меня за руку, сильно встряхнул. Меня едва не стошнило от ударившего в нос запаха табака.

— Ты слышишь меня? Выгоняю я тебя, жена!!! Выгоняю из дома. Чтобы духу твоего здесь не было — убирайся! Иди куда хочешь. Можешь в лесу подохнуть, если тебе так больше нравится. Или пусть тебя этот, — он презрительно кивнул в сторону конюха, — кормит да потчует, если только порку переживёт! Не жена ты мне больше. Прочь!!!

Он грубо толкнул меня в сторону ворот, и я едва не растянулась на грязном дворе. Хотела возмутиться, но даже не поняла, как оказалась за ограждением, и ворота с противным лязгом закрылись.

Ледяной порыв ветра сорвал заколку с волос, и они тяжело волнами рассыпались по плечам. Стоп, у меня ведь уже много лет короткая стрижка…

Какой странный сон. Но почему в нём так отчаянно холодно?

Платье на мне было зимним, утепленным, но на такую погоду, вот-вот обещавшую морозец, его отчаянно не хватало. Ноги мерзли в тонких красных сапожках. На плечах обнаружился серый пуховой платок. Я поспешно накинула его на голову, но задрожала ещё сильнее, потому что порывы ледяного северного ветра стали более сильными и продолжительными.

Я развернулась и взглянула на поместье, из которого меня только что изгнали. Оно было большим, двухэтажным. На окнах от ветра поскрипывали ставни.

Двор оказался неожиданно пуст. Толстяк, прихватив с собой конюха, убрался прочь, а я почувствовала неожиданно накатившее отчаяние.

Боже, когда я уже проснусь? — подумалось мне, но в этот момент что-то в голове щёлкнуло, и я точно поняла: не сплю. Не сплю я, а всё происходящее вокруг — это новая жизнь в ином мире и в ином теле. в новом мире, в новом теле.

Откуда пришло это знание — трудно было сказать, но я тут же отбросила всякие сомнения и ужаснулась. Взглянула на руки — и действительно: нежная кожа, узкие ладошки, как у меня в молодости, лет в двадцать, но не сейчас. А эти волосы…

Господи, так если всё это реальность, и я не собираюсь просыпаться, то что же делать?

Холодно! Уже ногти начали синеть. Стоять на месте было невозможно. Проситься обратно? Нет!

Вспыхнувший в сердце бунт чувства собственного достоинства оказался выше отчаяния и холода. В народе его ошибочно называют гордостью, что не совсем верно. Не гордость это, а осознание того, что ты не тряпка. Нет,