Чужая жена драконьего генерала - Александр Витальиев

Чужая жена драконьего генерала

Глава 1 Письмо на столе

Письмо на столе лежало так аккуратно, будто его не бросали, а клали нарочно. Сургуч уже треснул, печать Лорена была снята чисто, без ножа, просто пальцами. Я не сразу потянулась к нему. Сперва отодвинула свечу, чтобы жир не капнул на бумагу, потом взяла лист за край и поднесла к окну.

Бумага была плотная, дорогая, пахла не нашим чернилом и не нашим воздухом. На конверте, кроме сургуча, остался слабый след чужих духов. Что-то сладкое, меловое, как у женщин, которые умываются розовой водой и не подходят к печи. У нас в замке так не пахло даже в те дни, когда припасы еще позволяли мыться с мылом.

Письмо начиналось с имени, которое я носила три года не снимая. «Жена моя, Марьяна». Дальше шли утешения, обещания, просьба держать замок до его возвращения и постскриптум, где муж писал, что задержится на полгода и деньги на гарнизон придут с поверенным. Я перечитала письмо дважды, потому что привычка проверять каждую строку на фальшь появилась у меня на второй год осады, когда поставщики начали путать мешки. Привычка осталась. Привычка спасала.

Я подвинула к себе хозяйственную книгу, открыла чистую страницу и начала записывать: дату, когда письмо пришло, кто вручил, какая печать, какие духи, сколько слов в обещании прислать деньги. Каждое слово в строчку, как учила меня Ирма Тихо, чтобы потом никто не мог сказать, будто я выдумала. За стеной загрохотала телега. Я подошла к окну.

К воротам подъезжала драконья ставка. Знамя несли сложенным, и от этого оно казалось тяжелее, чем на ветру. Велет должен был приехать через полгода, а у ворот стоял Радан Крей, генерал, который три года держал оборону северного крыла и которого я видела только через бойницы.

Я успела надеть чистый передник, приколоть волосы и спрятать письмо в переплет хозяйственной книги, между страницами про овес и керосин, прежде чем постучали. Стук был сухой, военный, в три удара.

— Хозяйка, — сказала Ирма из-за двери, и по тому, как она не зашла сама, я поняла, что у двери стоит чужой.

Я открыла. Радан был выше, чем я запомнила его по бойницам. Руки у него были холодные, когда он положил знамя к моим ногам на пороге. Не бросил, положил. Ткань коснулась моих сапог, и от нее пахло гарью и чужим дымом.

— Война выиграна, — сказал он. Голос ровный, без победного звона. — Твой муж жив, Марьяна. Едет сюда. С поверенным и казначеем.

Я не стала поднимать знамя сразу. Сперва посмотрела на Радана в глаза, потому что три года учишься читать лицо сквозь прорезь шлема, и увидела, что он не врет, но и не говорит всей правды. Между бровей у него лежала складка, которую я знала: так у него бывало, когда новость нужно нести, а не сообщать.

— Когда? — спросила я.

— Через три дня.

Я кивнула, нагнулась и взяла знамя обеими руками. Ткань была тяжелая, древко холодило пальцы, и я впервые за три года почувствовала, как чужие руки передают мне право стоять в своем доме. Я сняла знамя с древка, сложила и понесла в зал. Радан не помогал и не мешал.

В зале я повесила знамя на крюк над камином, где раньше висел щит отца Велета, и этажерка под ним скрипнула, приняв вес. Потом повернулась к генералу.

— Благодарю, — сказала я. — Мужу передам, что ты вернул ему замок целым.

Радан чуть качнул головой.

— Замок я вернул тебе. Не ему.

Я не стала спорить. У генерала была своя правда, у меня своя, и сейчас они совпадали на три дня, не больше. Я попросила Ирму подать ему горячего, потому что у генералов принято сначала накормить, потом разговаривать, иначе они говорят глупости. Ирма посмотрела на меня так, будто хотела спросить что-то, но не спросила, и ушла на кухню.

Пока она ходила, я села за стол и раскрыла хозяйственную книгу. Знамя висело надо мной, ткань шевелилась от сквозняка, и в зале пахло гарью, как пахнет от любой чужой победы. Я принялась считать, сколько у меня есть и сколько будет нужно до приезда мужа. На левой странице овес, мука, соль, керосин, сено для конюшни, деготь для крыши. На правой люди: гарнизон из сорока двух солдат, ключница с помощницей, кашевар, Ирма, Целительница Зоська, Ленка-подкидыш, которая спала у моей двери с тех пор, как мать умерла под обстрелом. Я считала рты, а не сердца, потому что рты не обманывают.

В зале стало тише. Я обернулась. Радан стоял у двери и смотрел, как я пишу. Не так, как смотрят генералы на подчиненных, сверху вниз, а так, как смотрят на человека, который несет слишком тяжелую ношу и не просит помощи.

— Сядь, — сказала я, не поднимая головы. — Горячее несут.

Он сел. Стул скрипнул под его весом, и этот звук мне не понравился: значит, мебель сырая, а я этого не заметила.

— Марьяна, — сказал он. — Муж приедет не один. С ним Лара Вельская.

Я перестала писать. Сестра Велета. Женщина, которая три года присылала в замок то счета за кружево, то советы, как лучше держать оборону из шелковых подушек.

— Зачем? — спросила я.

— Объявит, что приехала помогать по дому. С поверенным.

Я положила перо. Чернила стекли с кончика и оставили на странице кляксу, похожую на чужую печать.

— Передай ей, — сказала я, — что в замке есть порядок, ключи и запас крупы на три недели. Если она хочет помогать, пусть привезет муку.

Радан чуть дернул угол рта. Я увидела это боковым зрением и поняла, что первый раз за три дня он почти улыбнулся.

Ирма внесла поднос: миска горячей каши с салом, хлеб, который я сама пекла утром, кружка отвара. Поставила все это не перед генералом, а рядом со мной. Радан перехватил мой взгляд.

— Ешь, — сказал он. — Я подожду.

Я взяла хлеб, отломила корку и надкусила. Хлеб был мой, сегодняшний, и это было важнее, чем любой разговор. Целительница Зоська говорила, что когда женщина перестает есть, она начинает принимать чужие решения. Я ела. Радан ждал. В зале пахло кашей и дымом, знамя шевелилось надо мной,