Сентябрь - Мехмет Рауф

Мехмет Рауф

Сентябрь

Литературный редактор Влад Чарный.

Художественное оформление серии Натальи Портяной.

Mehmet Rauf

EYLÜL

© Е. Айдынбаш, перевод на русский язык, 2026

. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Халиту Зие

Мое первое произведение – моему последнему учителю

Мехмет Рауф, Тарабья[1]

1

До гостиной доносился смех сидевших в саду гостей.

Сюрейя с раздражительностью, присущей людям, испытывающим хандру, произнес:

– Безрассудная девчонка!

Его жена вышла из больших дверей на балкон и, опершись на перила, выглянула на улицу, а потом вдруг повернулась и весело сказала:

– Какая же прекрасная погода сегодня!

Дождь, который начался полседьмого в этот апрельский вечер, через полчаса уже перестал, но в жемчужных каплях, которые остались от него на зелени листвы, все еще дрожало отражение синего небосвода. Что-то трогательное было во влажном дуновении, исходящем от земли и деревьев.

Молодая женщина прислонилась к краю окна и сделала несколько глубоких вдохов. Она дышала так, будто с каждым вдохом наполнялась жизненной энергией.

Потом она подошла к Сюрейе, окутанному сигаретным дымом, хмурому и мрачному, словно холм посреди сдавшейся на милость зимы степи. Она взяла его за руку и потянула, чтобы поднять его с места:

– Неужели в такую прекрасную погоду лучше сидеть здесь, хмуриться и напрасно злиться на тех, кто веселится? Давай тоже погуляем.

Сюрейя был сегодня вечером в плохом настроении.

– Эй, оставь! – резко сказал он. Сюрейя переносил свою обиду на отца на всех вокруг. Когда они собирались поехать в загородный дом, он так сильно настаивал на том, чтобы поехать на этот раз куда-нибудь на побережье, но так и не смог уговорить своего отца. Дом, который когда-то построили его дедушки здесь, глупо рассчитывая на «этот каменный карьер», каждый год удерживал их от поездок в другие места. Каждую зиму Сюрейя мечтал о Босфоре, но теперь, возвращаясь сюда, на «эту помойку», в эту пустыню, на которой он жил с детства и от которой безумно устал, он понимал, что она надоела ему настолько, что никакие прогулки тут ему не нужны! В отчаянии от того, что не мог ничего изменить в отношениях с отцом, Сюрейя вымещал свою злобу на других. Он находил любой повод, чтобы найти оправдание своему неприятию местной жизни. Поэтому, несмотря на свою обычно радостную натуру, Сюрейя с того момента, как они переехали сюда, то есть уже десять дней подряд был в основном мрачным и раздраженным, и даже по отношению к своей любимой жене Суад он вел себя несправедливо без всякой видимой причины.

Сюрейя взял ладонь Суад, которая держала его под руку, усадил рядом с собой и, вспомнив, что нужно улыбаться, так как он не был на нее обижен, с лишенной радости беглой улыбкой сказал:

– Теперь мы всегда будем в грязи; земля-то уже не та! Если дождь пройдет хоть пару минут, твои ноги будут утопать в грязи, а если ты попробуешь идти, с каждым шагом твои ноги будут тянуть за собой килограммы грязи.

Молодая женщина, с пониманием, которое давала их пятилетняя близость, заметив, что она уже не в силах развеять эту печаль, с сожалением и грустью спросила:

– Тебе, наверное, ужасно скучно?

– Да! И не спрашивай. Разве в этом месте можно жить? О Аллах! А эти часы после завтрака и обеда!.. Утром до обеда, потом вечером… Короче говоря, здесь удушающе тоскливо… Все сидят по углам и мучаются! Я чувствую себя здесь, как на дне огородного колодца!

Суад, нахмурив брови, молчала. Взгляд ее потемнел, она погрузилась в размышления о счастливых днях, проведенных на этом месте, в этой жизни, в которой никогда не было причин для жалоб. Она думала о том, как много лет они прожили здесь, и вдруг захотела сказать: «Раньше ты никогда так не говорил!» Но что это могло бы изменить? Разве можно было решить эту проблему какими-то несерьезными оправданиями и отговорками? Иногда она даже собиралась сказать: «Ну хоть ты поезжай, оставайся там, развлекись немного!» Но за пять лет совместной жизни, когда они привыкли все делать вместе, она чувствовала такую глубокую привязанность к своему мужу, что готова была на жертвы ради него. Но вместе с этим Суад считала, что, сказав это, она бы лишь огорчила его еще больше, потому как Сюрейя, заметив ее обиду, начнет снова клясться, но при этом ни одна проблема не решится. Потому что он будет только продолжать разбираться с внешними проявлениями проблемы, но не с самой сутью проблемы. Суад чувствовала, что виноват не дом, не этот дворец. Виноваты были разочарование и тоска, которые разъедали ей сердце. Хоть они и жили в любви и привязанности, но пять лет брака измучили их сердца, а человеческое сердце имеет свойство стареть. Погрузившись в эти страдания, в эти мысли, она молчала, опустив голову. А в это время Сюрейя продолжал жаловаться, высказывая свое недовольство.

– Ах, наши предки! – взывал он, кажется, уже в сотый раз. – Что же им мешало поехать туда, где настоящая красота, в места, которые делают Стамбул Стамбулом, вместо того, чтобы ради виноградников прятаться в этом сущем аду с какими-то непонятными расчетами!.. Но нет – однажды кто-то из них проявил глупость, и эта глупость стала семейным наследием, словно болезнь, что передается по наследству: все дети и внуки потом стали вынуждены влачить здесь ту же участь, проводить годы в страданиях… Виноградники, виноград… Да разве от них что-то осталось? Филлоксера[2] все погубила… Это место ужасно… Скажи, разве сможет ли мой отец, потратив все до последнего, справиться с этим бедствием?

Потом вдруг Сюрейя разозлился еще больше:

– Ах, эта пустыня! Вот представь: мы на Босфоре или, например, на Принцевых островах… Вот море вокруг… Даже в самые жаркие дни оно способно вдохнуть в человека жизнь! Прохлада… Синева… Услада… А здесь – жди, пока поднимется северо-восточный ветер, аж до трех или до четырех часов… Все в дыму… словно кочегарка какая-то! А пейзаж? Смотреть некуда, все вокруг однообразное, безжизненное… Подумай, Суад: вот была бы у нас своя лодка. Утром пораньше, или поздно вечером – ты захватила бы свой зонтик, а я взялся бы за весла… Неважно, есть луна или нет, – там ночи всегда чудесны!

Говоря об этом, Сюрейя полностью