Попаданка: Кружева для Инквизитора, или Гламур в Лаптях - Инесса Голд

Тонкая ткань сорочки намокла мгновенно. Она стала полупрозрачной, облепив тело сестры, как вторая кожа.

Над площадью пронесся коллективный мужской вздох.

Грандиозный бюст Дуняши, освобожденный от корсетов и телогреек, колыхался в воде, как два айсберга в океане страсти. Это было не пошло. Это было монументально. Рубенс рыдал бы от зависти в сторонке.

— Смотрите! — я зачерпнула из горшочка белую субстанцию («Молодильное молочко»).

Я начала наносить крем на плечи, шею и руки сестры.

Накануне я пошла на хитрость: слегка натерла левую руку и плечо Дуняши сажей и соком грецкого ореха, чтобы кожа казалась темнее и грубее. Теперь, под воздействием жирного крема и теплой воды, грязь сходила, обнажая сияющую белизну.

— Было — стало! — комментировала я, смывая пену. — Видите этот серый налет времени? А теперь смотрите сюда!

Кожа Дуняши сияла на солнце. Капли воды скатывались по ней, как жемчуг.

— Колдовство! — ахнула какая-то дама в шляпке с перьями. — Девка-то побелела! Помолодела!

— Не колдовство, а наука красоты! — парировала я.

Мужики лезли вперед, рискуя упасть в фонтан. Кузьмич рычал на особо ретивых, поигрывая дубиной.

И тут толпа раздалась.

К нам, расталкивая зевак животом, приближался человек в черной рясе. Отец Феофан, местный блюститель нравственности. Его лицо было красным от праведного гнева (или от одышки).

— Срамота! — взревел он, тыча в нас пухлым пальцем. — Блуд! Содом и Гоморра! Почто девку мочите прилюдно? В ведьмы метите⁈

Толпа испуганно отшатнулась. Слово «ведьма» в мире, где есть инквизиция, звучало как приговор без права переписки.

Дуняша в бочке сжалась, пытаясь прикрыться руками.

Я спрыгнула с фонтана и встала между попом и сестрой.

— Приветствую, святой отец, — сказала я громко и смиренно. — А в чем, собственно, блуд?

— В наготе бесстыдной! — брызгал слюной Феофан. — В соблазне! Честных людей с пути истинного сбиваете!

Я выпрямилась и включила режим «проповедник».

— Блуд, батюшка, — это ходить грязным и неухоженным. Ибо сказано: тело — храм души! Разве можно держать храм в запустении? Разве можно позволять фасаду храма Божьего трескаться и шелушиться?

Поп открыл рот, но звук застрял. Теологический диспут с такой стороны он явно не ожидал.

— Мы лишь чистим этот храм! — продолжала я, воздев руки к небу. — Мы полируем его, чтобы он сиял во славу Создателя и радовал глаз мужа своего! Разве чистота — это грех? Разве красота, созданная Богом, должна быть скрыта под коркой грязи?

Толпа загудела.

— А ведь дело говорит! — крикнул кто-то из офицеров. — Чистота — залог здоровья!

— Верно! Девка-то чистая, как ангел! — поддержали бабы.

Отец Феофан побагровел еще сильнее, поняв, что паства ускользает.

— Изыди, блудница! — буркнул он и, перекрестив нас (на всякий случай), ретировался в сторону церковной лавки.

Это была победа.

— Аукцион! — объявила я, пока градус интереса не спал. — У нас всего десять горшочков «Молодильного молочка». Кто хочет, чтобы его жена сияла так же? Кто хочет, чтобы его кожа была нежнее шелка? Стартовая цена — один серебряный!

— Два! — крикнул купец.

— Три! — перебил офицер.

— Пять! Мне для тещи надо, а то она меня со свету сживет!

Торговля шла бойко. Через двадцать минут бочонки были пусты, а мой кошель приятно оттягивал пояс.

Дуняша, завернутая в сухую простыню, сидела на телеге и улыбалась. Ей определенно начинало нравиться быть звездой. Молодой кузнец, стоявший в первом ряду, смотрел на неё так, словно она была сделана из чистого золота.

Толпа начала расходиться.

Я вытерла пот со лба и огляделась. И тут мой взгляд зацепился за фигуру в тени арки.

Там стоял тощий человек в круглых очках, с кожаным саквояжем в руках. Местный Аптекарь. Я видела его вывеску на соседней улице.

Он смотрел на пустые баночки в моих руках, потом на довольных покупателей, уносящих его потенциальную прибыль. Его лицо было перекошено такой чистой, незамутненной ненавистью, что мне стало не по себе.

Рядом с ним возвышался бритоголовый детина с руками-кувалдами — местный банщик. Они о чем-то пошептались, Аптекарь кивнул в мою сторону, и они скрылись в переулке.

— Папа, — тихо сказала я Кузьмичу. — Собираемся. Быстро.

— Чего так? — удивился отец, пересчитывая чаевые. — Мы ж короли!

— Мы не короли, папа. Мы только что отжали кусок пирога у местной мафии. И боюсь, они захотят вернуть его вместе с нашими зубами.

Глава 8

Конкуренты не дремлют

Утро в офисе международного холдинга «Синицына и Партнеры» (бывшая мыловарня) началось с планерки.

Атмосфера царила рабочая, почти как в «Москва-Сити», только вместо панорамных окон у нас были щели в стенах, а вместо кофемашины — кадка с водой.

На закопченной стене углем был начерчен график продаж. Стрелка уверенно ползла вверх, к потолку, где висела паутина.

— Динамика положительная, — констатировала я, тыкая в график лучиной. — Но есть проблема масштабирования. Сырье на исходе. Жир кончился, огурцы тоже.

— Я могу сходить к тетке Аксинье, — мечтательно протянула Дуняша. — У неё огород большой. И племянник… кузнец Вакула…

Она покраснела и уткнулась носом в какую-то записку, которую мусолила в руках уже полчаса. Похоже, наша топ-модель словила звездную болезнь вперемешку с гормональным взрывом.

Жак сидел на корточках и самозабвенно выводил на куске фанеры вензеля кисточкой, сделанной из собственного волоса.

— Boutique de Beauté, — прочитала я. — Жак, это гениально. Но местные подумают, что тут продают боты. Допиши внизу мелко: «Красота неземная».

Кузьмич стоял у входа. Он был трезв, серьезен и даже страшен. На груди у него, пришпиленный рыбьей костью, красовался кусок бересты. На нем кривыми буквами было выцарапано: «ОХРАНА».

— Батя, ты выглядишь как начальник службы безопасности «Газпрома», — похвалила я.

Кузьмич гордо выпятил грудь.

— Дык, порядок должон быть. А то ходят всякие, топчут…

Договорить он не успел.

Ворота во двор содрогнулись от удара, словно в них въехал танк Т-34. Петли жалобно взвизгнули, и створки распахнулись настежь, ударившись о заборы.

На пороге стояли двое.

Первый напоминал сушеную пиявку в сюртуке. Тощий, с острым носом, на котором едва держалось пенсне. В руках он сжимал потертый кожаный саквояж, прижимая его к груди, как родное дитя. Это был Модест Львович, местный Аптекарь. Я видела его лавку: там продавали пиявок, ртуть и клизмы по цене крыла от самолета.

Второй был интереснее. Это был шкаф. Нет, это был сервант из массива дуба, который научился ходить. Лысый череп блестел на солнце, лицо было красным, как кирпич, а кулаки напоминали пивные кружки. Прохор. Местный банщик и по совместительству вышибала.

— Эй! — рявкнул Прохор басом,