Гулящий. Отдана брату мужа - Иман Кальби

моей же однокурсницей! Она ржала надо мной, фотки всем показала, все перешептывались! Мне было… так больно! А ты продолжал меня преследовать, как ни в чем не бывало… Джалил стал единственным вариантом, который…

Я глотаю последние слова.

Он смотрит в мои глаза…

— Договаривай…

— Ты бы не пошел против своего брата. Любого другого ты бы не оставил в покое. И меня бы не оставил, а мне просто жизненно было важно удалить тебя из своей жизни…

— Ты не это хотела сказать, — загробный голос, страшный. И знающий правду…

На глазах застывшие, словно воск, слезы. Это слезы прошлого… Они сейчас бессмысленны. Мы слишком далеко ушли в своих обидах…

— Да, Батыр… Мне хотелось сделать тебе больно точно так же, как ты сделал мне. И этот способ показался единственно верным. Я пожалела. Честно… Джалил навсегда остался для меня чужим человеком. Он и сам чувствовал эту нелюбовь. Мы были несчастливы. Луизе, возможно, и правда есть за что меня ненавидеть… И ему было… Он понимал, что я… что ты…

Я замолкаю. Дальше — уже тоже обрыв. Мои признания, которые я храню глубоко в сердце. Но ведь и так все понятно… Эта тяжкая правда слишком долго давила, чтобы ее не скинуть.

Он чуть отодвигается, но продолжает меня гипнотизировать.

И нет, он не подобрел.

— Это типа как должно меня тронуть? — голос холодный и отстраенный, — или типа что-то поменять?

Батыр отходит к столу, снова берет бутылку виски и делает глоток прям из нее, а потом со всей силы размахивает и швыряет ее в стену.

Я вскрикиваю, жмурюсь. Осколки везде, капли напитка — тоже. Они на стене, полу, разбрызганы по интерьеру и даже на мне — жгут кожу…

— Что бы ты сейчас не сказал, Диана, он всегда будет стоять между тобой и мной. Ты отдалась ему. Он трахал тебя… Сделал женщиной… Сделал с тобой то, что должен был я. Вот правда. Единственная. Имеющая значение… И потому не стоит сейчас набивать себе цену. Или пытаться манипулировать… Я не приму тебя с распростертыми объятиями, если ты к тому…

— Я и думать не думала…

— Хватит! — осекает меня и снова оглядывает по-мужски с ног до головы. Невольно поправляю декольте, которое кажется в этом дымчатом платье слишком открытым…

— Иди в свою комнату, Диана. И запри дверь. А я подумаю над твоей дальнейшей участью…

— В смысле?

Опять эта ухмылка…

— Меня тянет к тебе как к женщине. Я хочу тебя. И когда сегодня тискал и целовал, задался логичным вопросом — а что, собственно, мешает мне делать с тобой то, что я хочу…

Глава 10

Батыр

Есть воспоминания, память о которых не сотрется, как ни три. Даже если время возьмет свое, мозг выключится, удалит с жесткого диска, заблокирует, они все равно рано или поздно триггернут. Запахами, дежа вю, самыми мелкими, незначительными ассоциациями, за которыми на самом деле и стоит наше восприятие мира.

Нет, мы помним не предметы, явления, действия, обстоятельства и факты. Мы помним наши воспоминания о них… Свои эмоции вспоминаем, чувства, впечатления. Вот что есть жизнь…

Иногда, когда я думаю об этом слишком долго, мне кажется, что и реальности-то вовсе нет.

Скажем, если кто-то изобретет программу, которая способна создавать нам впечатления без включения рецепторов, то можно ограничить свою жизнь четырьмя стенами…

А пока мы ходим, тыкаемся, ошибаемся и спотыкаемся, как слепые котята. И типа так живем свою жизнь…

Диана была моим воспоминанием. Тем, которое не сотрется, как ни три. Ярким, свежим, чистым, бьющим под дых.

Возможно, я бы так не чувствовал исключительности этой девочки тогда, если бы моя жизнь была бы более — менее ровной, чистой и понятной.

Но она вторглась в нее, ворвалась с разбегу в тот момент, когда там была только чернуха, порнуха и бытовуха…

Продажные телки, сумасшедшие гонки, нелепые бандитские разборки, левые шальные деньги, алкоголь, пистолеты и ножи…

Я жил одним днем и не знал, что будет дальше.

Меня называли гулящим, ветреным, проблемным, неблагодарным…

А я просто бежал от семьи, которая всегда воспринималась чужой, от псевдомира благополучия и стабильности, которой все время меня тыкали, как котенка в дерьмо.

Будь благодарен. Цени. Сколько для тебя сделали… Ты ничтожество.

И я бежал. Бежал от этого благополучия. С одной стороны, злорадно хотел потрепать им нервы. С другой, что-то доказать… А может внимание привлечь.

Сейчас-то сложно сказать. И признаться. Слишком много времени прошло.

Была весна. Цвела сирень. Уже начало туповатое в этом воспоминании, сам понимаю. Но вот такое оно…

С запахом мая, свежести и фиолетового. С ее цокотом каблуков, с копной русых волос с переливами, от которых я сразу сошел с ума.

Я помню тот день. Очередная баба после пьяного кутежа. Мы проснулись голыми на полу в шесть утра. Вернее, я бы спал и спал, но она растолкала…

Атас! Зачет! Проспала! Нужно успеть в универ…

Я бы, наверное, послал при любом другом раскладе, но учеба — святое. Короче, самому смешно сейчас думать, что же побудило меня подвезти бабу, которую я совершенно точно не собирался видеть во второй раз.

А может это судьба послала. Чтобы потом вот так жестко надругаться…

Я пил ужасающий на вкус, прогорклый кофе из соседнего супермаркет, успев уже спровадить шмару. А она впорхнула в мой май. Свежая, улыбающаяся, красивая… И такая чистая…

Я помню, как мой нелепый мир раскололся на две части.

Помню, как сжималось сердце…

Помню, как дико тарабанил пульс.

Когда я помятый и нелепый выскочил из машины, чтобы найти любой повод на свете и познакомиться, пошел дождь.

Это мир надо мной смеялся.

А может посылал сигнал ей — беги от него, девочка… Худо с ним будет.

Диана была моей единственной любовью. Никогда и ни к кому я такие чувства не испытывал и после не испытаю.

Она может и не знала, как действовала на меня своей улыбкой…

И я ведь понимал, что не отпущу…

Что слишком вкусная она, слишком залипательная, вызывающая зависимость…

Я хотел сделать ее своей…

Она и была моя.

Первый поцелуй, первые прикосновения.

Нежно хотел с ней, осторожно, почти сакрально…

Эта девочка познала бы со мной порок, но позже.

А сначала я стану чуточку лучше от того, как ее тонкие пальчики меня трогают.

Как она дрожит в моих руках.

Как красиво загибаются ее ресницы, когда она жмурится, какие сладкие у нее губы, когда она целует. И какие они красные