Мой кавказский друг мужа - Юлианна Шиллер

Я не хочу выскакивать из машины и устраивать скандал, не хочу бить ему лицо, царапать кузов или выдирать ей нарощенные волосы. Подобные страсти слишком человечны и нормальны для меня, ощущающей себя сейчас лишь механизмом с выгоревшим главным предохранителем.

Смотрю, как они садятся в такси. Артём галантно открывает ей дверь. Рыцарь, мать его, в сияющих доспехах.

Желтая машина уезжает, растворяясь в потоке красных огней.

Я остаюсь одна.

В салоне холодно, изо рта идет пар, но меня бросает в жар. Смотрю на свои руки, лежащие на руле. Тонкие пальцы, облупившийся черный лак, татуировка с двоичным кодом на запястье.

Trust no one.

Никому не доверяй. Это было написано на моей коже, выжжено в мозгу. И я, идиотка, нарушила единственное правило, которое позволяло выживать.

— Дура, — шепчу в пустоту, и по щеке катится горячая капля. Она обжигает кожу кислотой. — Какая же ты дура, Ника.

Я пыталась спрятаться в нормальности. Пыталась стать обычной женой, варить борщи, ждать мужа с работы, обсуждать цвет штор. Я предала саму свою суть ради иллюзии безопасности. И вот цена.

Я не могу вернуться в ту квартиру. Я сожгу её вместе с домом, если переступлю порог. У меня нет никого.

Алина исчезла. Артём умер для меня окончательно пять минут назад. Отец спился.

Я одна во всем гребаном мире.

Взгляд падает на телефон, лежащий на пассажирском сиденье. Экран темный, как мое будущее.

Есть один человек.

Тот, кто знал правду и сжимал её в руке подобно заточке, безжалостно заявил мне в лицо, что я драгоценный алмаз.

Глава 8

РУСЛАН

Дождь не стихает, барабанит по крыше моего внедорожника, заглушая все звуки, кроме глухого стука в груди. Ника сидит рядом, свернувшись в комок и прижавшись к двери, словно пытаясь раствориться в металле. Её волосы, мокрые и растрепанные, прилипли к щекам, тушь размазана, но даже сквозь этот беспорядок я вижу её глаза. Они не просто заплаканные, а опустошённые, словно выжженное поле после пожара. И в этой пустоте я вижу отражение своей собственной души, которую так тщательно прятал за стенами цинизма и расчёта.

Завожу двигатель. Мотор урчит, обещая движение, но мы стоим. Я смотрю на неё, на эту хрупкую, сломленную женщину, которая только что выбрала меня, дьявола, отвергнув иллюзию безопасности. И впервые за долгие годы чувствую не торжество, не удовлетворение от очередной просчитанной комбинации, а странную, обжигающую смесь вины и… того, что я не позволял себе чувствовать с тех пор, как потерял ту девушку, которую любил.

— Ты дрожишь, — констатирую, и слова выходят непривычно мягко, даже для меня самого. Чёрт, Асланов, ты что, разучился быть собой?

Ника не отвечает, лишь сильнее вжимается в сиденье. Протягиваю руку, касаюсь её плеча. Кожа ледяная. Мои пальцы невольно стискивают её, пытаясь передать хоть немного тепла.

— Тебе нужно согреться.

Отъезжаю от отеля, оставляя позади её разрушенную жизнь. Мы едем по ночной Москве, и каждый фонарь, каждая неоновая вывеска кажется мне издевательством над её болью. Я не включаю музыку, не пытаюсь заговорить. Просто еду, чувствуя, как её дрожь передаётся мне, проникая под кожу, заставляя мои собственные нервы натягиваться до предела.

Моя квартира встречает нас тишиной и полумраком. Я не люблю яркий свет, он слишком много обнажает. Включаю приглушенное освещение, бросаю ключи на консоль.

— Горячий душ и сухая одежда. Или ты предпочитаешь остаться в мокрой? Мои предпочтения иные, но я готов рассмотреть варианты.

Ника стоит посреди гостиной, словно потерянный ребёнок, оглядываясь по сторонам. Мой пентхаус не имеет ничего общего с её уютной, но фальшивой квартирой. Здесь нет бежевых тонов и скандинавского минимализма. Здесь царит тёмное дерево, кожа, металл. Книги, разбросанные по столам, картины, которые не каждый поймёт. Убежище, моя крепость, куда я никого не пускал до сегодняшнего дня.

— Я… я не могу, — её голос едва слышен, хриплый. — Мне нужно… мне нужно понять.

Я подхожу к ней, останавливаюсь в шаге. От неё пахнет дождём, страхом и чем-то ещё, что заставляет меня напрячься. Она смотрит мне в глаза, и я вижу, как в них медленно разгорается огонь.

— Что понять, Ника? Что твой муж — лжец и предатель? Что я знал об этом? Что я использовал тебя? Всё это ты уже знаешь. Или ты ждёшь, что я начну извиняться? Не дождёшься.

Ника поднимает на меня глаза, и в них вспыхивает нечто похожее на гнев. Хорошо. Гнев всегда предпочтительнее пустоты. Именно он способен вдохнуть жизнь.

— Ты знал, — это не вопрос, но обвинение, пропитанное горечью. — Ты знал, что он изменяет мне. Знал, что он связан с Вороновым. И ты молчал. Ты наблюдал, как я живу в этой лжи, как я пытаюсь построить нечто… нормальное. Почему? Ты наслаждался этим?

Делаю глубокий вдох. Вот он, решающий момент. Момент, когда я должен солгать или сбросить маску. И я выбираю второе. Потому что она заслуживает правды. Моей правды. И потому что я больше не могу держать это в себе.

— Потому что ты была пешкой в игре Воронова, Ника. Через Артёма. Ты была уязвимостью, которую я не мог контролировать. Я не мог просто прийти и сказать тебе: "Твой муж — дерьмо, а ты — инструмент в чужих руках". Ты бы не поверила. Или поверила бы, но сбежала, а мне нужна была ты. Твои мозги и навыки. Мне нужна была ты, чтобы найти Алину. И чтобы защитить Сергея. И, чёрт возьми, я не собираюсь извиняться за то, что делаю свою работу.

Я вижу, как её лицо искажается от боли. Мои слова режут её, но я не могу остановиться. Я должен выжечь из неё эту наивность.

— Я наблюдал за тобой, твоей жизнью и браком. Я видел, как ты пытаешься быть "нормальной". И видел, как ты ломаешься. Я ждал, когда ты дойдёшь до предела, когда ты будешь готова принять любую правду. Даже ту, что разрушит твой мир. Признаюсь, чертовски увлекательно.

— И ты дождался, — её голос дрожит, но в нём уже чувствуется сталь. — Ты дождался, когда я буду полностью сломлена, чтобы подобрать меня, словно падальщик. Или хищник, который ждёт, пока жертва ослабнет.

Делаю ещё один шаг, сокращая расстояние. Теперь мы стоим так близко, что я чувствую тепло её тела, несмотря на холод. Мои глаза скользят по её губам, по влажной коже.

— Я дождался, когда ты будешь готова сражаться. Когда ты будешь готова выбрать войну. Потому что