Месть пышки, или Как проучить босса - Юлия Обручева

опаснее, чем ужин с хищными осьминогами. Потому что мой босс весь остаток пути не сводит с меня глаз, и в этой темноте я читаю не только пункты договора, но и жгучее, почти болезненное желание выяснить: насколько на самом деле «роса» принадлежит своему «солнцу».

Глава 10

Глава 10

Тишина в салоне лимузина не просто густая — она удушающая.

И эта тишина оседает на легких липким колючим пеплом, сдавливает горло, как тот омерзительный деликатес, которым меня сегодня пытали.

Я сижу, откинувшись на прохладную кожу сиденья, и чувствую, как в груди, прямо под рубашкой, тяжело и мучительно проворачивается раскаленный ком.

Я смотрю на Люсю.

Она закрыла глаза, прижавшись виском к тонированному стеклу.

В рваном свете проносящихся мимо неоновых витрин ее профиль кажется хрупким и очень усталым. Она измотана до предела. Разбита. И каждая глубокая тень под ее глазами — это целиком и полностью моя вина.

Внутри меня все орет о том, что я — конченый, непроходимый идиот. Патологический, трусливый кретин, чье раздутое эго только что едва не похоронило единственное, что имеет значение.

Десять лет я с маниакальным упорством возводил вокруг себя железобетонную крепость из глянцевых стандартов.

В моей системе координат все было примитивно, безопасно и стерильно: рядом должна быть женщина-аксессуар. Дорогая статуэтка. Тонкие запястья, хрупкие ключицы и пустые, покорные глаза, в которых послушно отражается моя исключительность. Я убедил себя, что этот холодный вакуум — именно то, что мне нужно.

А потом в мою выверенную модель мира ворвалась она.

Зуева. С ее убийственным интеллектом, языком, острым как лезвие самурайского меча, и… этими изгибами. И она свела меня с ума.

Я ненавидел ее. Ненавидел за то, что она в щепки разнесла мои планы и мой контроль.

Каждый раз, когда мой взгляд предательски зависал на ее чувственных губах или скользил по бедрам, туго обтянутым строгой офисной юбкой, меня накрывала слепая паника. Я до одури пугался этой дикой, первобытной, животной тяги, которая ломала мои ориентиры с хрустом сухих веток.

И я мстил ей. Мстил за собственную слабость.

Я гнобил ее с изощренностью садиста.

Я пытался выжечь в себе это помешательство, методично превращая каждый ее рабочий день в пытку.

Искал любой повод придраться, унизить, уволить к чертовой матери, с глаз долой — лишь бы перестал бить по нервам этот сладкий, мучительный ток, когда она просто стоит рядом. Лишь бы заткнуть ее голос, который я слышу даже во сне.

Даже эта командировка… Элина. Я притащил с собой эту пустую глянцевую куклу как защиту. Как отчаянное доказательство самому себе: «Смотри, вот твой уровень. Вот то, что ты должен хотеть».

А Люсю вышвырнул в эконом. На самое отвратительное место у туалета. Я хотел сломать ее. Стереть это раздражающее сияние ума и непоколебимого превосходства с ее лица.

Доказать ей — нет, вдолбить себе — что она просто обслуживающий персонал, расходный материал.

Каким же невероятным, слепым глупцом я был.

Чем сильнее я пытался втоптать ее в грязь, тем ослепительнее она сияла.

Сегодня, когда этот лощеный азиатский выскочка Лианг смотрел на нее так, словно она сошла с небес, у меня сорвало тормоза.

У меня пальцы сводило судорогой от первобытного желания вцепиться ему в глотку за каждый взгляд, скользнувший по моей Люсе.

«Утренняя роса». Моя. Только моя.

Я перевожу взгляд на Элину. Она что-то увлеченно строчит в телефоне, и к моему горлу подкатывает глухая тошнота. Пустая бездушная кукла. Вот кто она.

А Люся… она — живая. В ней бьется пульс, в ней кипит настоящая жизнь. Она единственная во всем мире, кто видит меня насквозь и все равно умудряется смотреть на меня с этим своим фирменным, дерзким вызовом.

Люся беспокойно дремлет, и я вижу, как чуть заметно вздрагивают ее темные ресницы. Она так отчаянно старается казаться железной.

А ведь это я загнал ее в этот угол.

Я сам заставил ее отрастить эти ядовитые шипы сарказма для защиты.

И теперь я стою, как жалкий погорелец, на дымящихся руинах собственной непомерной гордыни.

И самое страшное — я больше не единственный, кто видит ее истинную, сногсшибательную красоту.

Теперь это знает Лианг. Завтра это поймет весь совет директоров корпорации.

Если я не нажму на стоп-кран прямо сейчас, если не признаюсь себе, что этот мой «незаменимый инструмент» давно стал для меня важнее, чем воздух — я потеряю ее безвозвратно.

Да и черт с ним, с этим контрактом на двести миллионов! В бездну все мои глянцевые стандарты и корпоративные правила!

Мне до одури хочется прямо сейчас податься вперед, протянуть руку и прикоснуться к ее щеке. Снять эту тяжелую усталость.

Упасть перед ней на колени и просить прощения за все: за чертово 31-е место, за этот унизительный цирк с Элиной, за каждую каплю яда, которую я в нее вливал день за днем.

Я больше не вывезу эту ложь.

Каждое ее покорно-саркастичное «Слушаюсь, Роман Викторович» распарывает меня изнутри, как тупой нож. Я пытался уничтожить ее власть надо мной, а в итоге стер в порошок самого себя.

Завтра в саду правила игры изменятся навсегда. Я не отдам ее Лиангу.

Я не уступлю ее никому в этом чертовом мире. Даже если мне придется сжечь все свои прежние идеалы дотла — я сделаю это не задумываясь, чтобы согреть ее одну.

Я смотрю на нее в полумраке лимузина и впервые за эти годы чувствую пугающую, холодную и абсолютную решимость идти до конца.

Люся, что же ты со мной сотворила? И как мне теперь вымолить твое прощение?

Глава 11

Рассвет над поместьем господина Чэна кажется нарисованным дрожащей рукой акварелиста — прозрачно-розовым, подернутым золотистой дымкой и обманчиво безмятежным.

Воздух здесь настолько густой и чистый, напоенный ароматом влажной земли и распускающейся глицинии, что после ядовитого смога мегаполиса он кажется почти галлюциногенным.

Я иду по гравийной дорожке, стараясь, чтобы мои каблуки не слишком нагло нарушали эту священную, звенящую тишину.

Спина прямая, подбородок вздернут, на лице — непроницаемая маска профессионального спокойствия, хотя внутри все вибрирует от дикого недосыпа и сладкого предвкушения финальной битвы.

И тут я бросаю случайный взгляд на идущего рядом Романа Викторовича. И едва не спотыкаюсь на ровном месте.

Мой босс, этот несокрушимый титан самообладания, сегодня пугающе не похож на себя.

Где его фирменная походка?

Где этот стальной взгляд, от которого у акционеров случается микроинсульт?

Он молчит уже десять