Развод. Коса на камень - Елена Валерьева

— Ну не скандаль, Даш, — зашипел он. — Что ты как базарная баба?

— А я и есть базарная баба, — рявкнула я, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, сметающая все на своем пути. — Ты сам меня такой сделал. Запер дома, запретил работать, превратил в прислугу, а теперь оцениваешь в полтора лимона? Да я за эти деньги только твои любимые трусы-боксеры в цветочек продам на благотворительном аукционе! С автографом Лизы, который она оставила на них губной помадой!

В зале повисла гробовая тишина. Хорек-адвокат открыл рот, но тут же его закрыл. Руслан стал похож на помидор, забытый на грядке до первых заморозков.

— Кхм, — кашлянул Громов, и я увидела, как у него трясутся плечи от сдерживаемого смеха. — Я так понимаю, предложение о выкупе отклоняется. Перейдем к следующему пункту. Дарья Андреевна, присядьте, пожалуйста. Ваш монолог произвел неизгладимое впечатление на присутствующих. Особенно на меня.

Я рухнула обратно на стул. Адреналин схлынул, оставив после себя звенящую пустоту и странное удовлетворение. Я это сделала. Я сказала ему все, что думала. И небо не рухнуло на землю.

— В таком случае, — продолжил Громов ледяным тоном, — я официально уведомляю вас, господин Князев, что с сегодняшнего дня начинается процедура полного аудита компании «Knyazev Auto». И до ее окончания все ваши управленческие решения будут блокироваться мной и моим деловым партнером, госпожой Воронцовой. На основании того самого пункта брачного договора, который вы так опрометчиво подписали. А теперь — вон из моего кабинета.

Руслан вскочил, опрокинув стул.

— Ты еще пожалеешь, дрянь! — проорал он мне в лицо. — Ты и твой хахаль! Я вас в порошок сотру!

— Миша, — не повышая голоса, произнес Громов, нажав кнопку селектора. — Проводите господ. И проследите, чтобы господин Князев не забыл в зале свои трусы. Они нам тут без надобности.

Два амбала выросли словно из-под земли, подхватили упирающегося Руслана и его адвоката под белы ручки и вынесли из конференц-зала. Дверь захлопнулась с мягким стуком. Я сидела, глядя в одну точку на полированной столешнице, и пыталась отдышаться.

— Это было эпично, — раздался голос Громова прямо над ухом. Он наклонился ко мне, и я почувствовала тепло его дыхания на своей щеке. — Трусы в цветочек. Браво, Дарья. У тебя талант.

— У меня талант попадать в идиотские ситуации, — прошептала я. — Что теперь будет?

— Теперь? — он выпрямился и протянул мне руку. — Теперь мы пойдем есть чизкейк. Ты заслужила. А вечером у нас первое светское мероприятие в статусе деловых партнеров. Прием у губернатора. И там, Дарья, нам придется быть очень убедительными.

Я вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись, горячие и сильные.

— Насколько убедительными? — спросила я, поднимаясь.

— Настолько, чтобы у твоего бывшего мужа случился инфаркт от злости, — ухмыльнулся Громов. — И настолько, чтобы я сам поверил в то, что ты — моя.

Глава 9

ЯРОСЛАВ

Я вышел из конференц-зала последним. Даша уже ушла переодеваться — сказала, что в этом платье не сможет есть чизкейк, потому что «живот сожмется в узел и я лопну как воздушный шарик, Ярослав Викторович». И улыбнулась. Добровольно. Мне.

Я зашел в свой кабинет, закрыл дверь на кодовый замок и просто прислонился лбом к деревянной поверхности.

Трусы в цветочек.

Мать твою.

Я сжал челюсть так, что зубы скрипнули. Плечи тряслись от смеха, который я сдерживал весь этот чертов час. Она встала. В этом дурацком облегающем платье, которое я выбрал для нее утром — просто чтобы позлить, просто чтобы посмотреть, как она будет краснеть, надевая его. Я не ожидал, что она наденет. Думал, пошлет меня снова. Но она надела. И пришла. И сидела рядом, тихая, сжатая в этот шелковый кокон, а потом — бабах.

Я поднял голову и посмотрел на себя в зеркальное стекло шкафа.

— Ты видел это, Громов? — спросил я свое отражение. — Ты видел, что она сделала?

Отражение молчало. Потому что оно знало. Оно все видело.

Она встала. Не побоялась. Не спряталась за мою спину — хотя могла, я бы прикрыл. Она сама вышла на линию огня. И разорвала Князева в клочья. Голыми руками. При всем честном народе. При адвокатах, при моих людях, при этом хорьке в очках.

Я провел ладонью по лицу. Ладонь дрожала. Я, мать вашу, Громов. Меня пулеметом не проймешь, а у меня руки трясутся после того, как женщина сказала бывшему мужу про трусы в цветочек.

Я подошел к бару. Открыл. Достал виски. Налил.

Посмотрел на стакан. Поставил обратно.

Не надо. Сегодня не надо. Сегодня я хочу чувствовать всё на трезвую голову. Даже если это сожжет меня изнутри.

Я сел в кресло, откинулся, закрыл глаза.

И передо мной снова была она.

Не на совещании. До. Утром. В пентхаусе.

Я проснулся в пять утра — как обычно, без будильника. Тело само подняло меня, повело в душ, заставило побриться, одеться. Но мысли были не о работе. Мысли были за стенкой. Где она спала.

Я прошел в гостиную, сел в кресло у окна. Тот же ритуал, что и ночью. Ждать. Слушать. Чувствовать.

В шесть тридцать я услышал, как скрипнула дверь ее спальни. Шаги — легкие, босиком по паркету. Не ко мне — на кухню.

Я не пошел за ней. Не стал подкрадываться, как в прошлый раз. Просто сидел и слушал. Звякнула чашка. Шипение кофемашины. Ее тихое: «Да боже ж ты мой, как эта штука включается?» — и потом смех. Тот самый, которым она смеялась сегодня на совещании. Звонкий. Колкий. Настоящий.

Я закрыл глаза и просто вдыхал.

Запах кофе. И ее запах. Она прошла по коридору — я знал это, потому что аромат корицы стал сильнее. Она остановилась у двери в гостиную. Я открыл глаза.

Она стояла в том же коротком халате — шелковом, топленом, с бретелями, которые вечно спадают с плеч. Волосы собраны в пучок на макушке — небрежно, карандашом заколотым. Ноги босые. В руке — кружка дымящегося кофе.

— Вы опять здесь? — спросила она.

— А ты опять без лифчика? — ответил я.

Она не покраснела. Не смутилась. Просто закатила глаза и прошла к креслу напротив. Села, поджав под себя ноги. Устроилась как дома. Как будто всегда здесь жила.

— Ярослав Викторович, — сказала она, отхлебывая кофе. — У нас с вами деловые отношения. Я не обязана носить белье в собственной спальне.

— А в гостиной?

— А в гостиной я делаю что хочу, — она посмотрела на меня поверх кружки. Взгляд — поверхностный, ленивый, но я видел.