Развод. Коса на камень - Елена Валерьева

и забыла расчесаться. Русые, с золотым отливом при этом свете. Один локон упал на щеку, выбился из общей массы. Идиотское желание — продеть в него палец, намотать, дернуть. По-мальчишески, по-дурацки. Чтобы она охнула, ударила меня по руке, послала куда подальше. И чтобы этот локон разжался, упал обратно, коснулся ее скулы.

Я сжал кулак под столом. Собрался, твою мать. Не маленький.

Она была в каком-то длинном кардигане, накинутом поверх, кажется, шелковой пижамы. Мягкий, домашний, чертовски соблазнительный вид. Никакой брони. Никакого «красного» для боя. Просто Даша. Которая только что проснулась, умылась и пошла искать, где тут кофе, потому что кот, гаденыш, наверное, разбудил в пять утра.

— Доброе утро, — сказал я, не вставая.

Она вздрогнула. Не заметила меня в кресле у окна. Я сидел в темноте, смотрел на огни города и думал о ней. Часа два уже. Мог бы спать. Не спалось.

— Вы… — она поправила кардиган, будто я мог что-то увидеть сквозь три слоя ткани. Глупая. Я все вижу сквозь любую ткань. — Вы не спите?

— Работаю.

— В три часа ночи?

— А ты почему не спишь? — я поднялся, подошел ближе. Кот дернул ухом, но не зашипел. Уже прогресс.

Она промолчала. Но я и так знал. Ей не спалось в чужой постели. В чужом доме. С чужим мужиком за стенкой, который, возможно, снился ей. Или нет. Я не экстрасенс. Но надеялся на первое.

— Кот орет, — наконец сказала она. — Голодный.

— Корм в шкафу над раковиной. Дорогой. Французский. Твой предатель оценит.

Она хмыкнула, прошла мимо меня на кухню. Я остался стоять, прислонившись плечом к колонне. И просто смотрел.

Как она ставила кота на пол. Как тот, виляя задом, попер к миске. Как она открывала шкаф, вставала на цыпочки — босая, боже, какая же она босая, с розовыми пятками и тонкими щиколотками — тянулась за пачкой корма. Кардиган распахнулся. Пижама под ним — короткая. Очень. Шелковая, с кружевом по краю, сползла с плеча.

Я замер.

Медленно, очень медленно, она потянулась — и я увидел край лопатки. Нежную линию шеи, уходящую за ворот. Родинку. Маленькую, темную, у самого позвоночника.

У меня перехватило дыхание.

— Не надо, — сказал я тихо, сам себе. — Не смотри, Громов.

Но я смотрел. Я не мог оторваться. Как наркоман от дозы.

Она достала корм, насыпала коту. Повернулась, чтобы закрыть шкаф, и заметила мой взгляд.

— Что? — она посмотрела на себя, поправила кардиган, натянула повыше. — Опять нарушаю дресс-код? Я просто за кормом вышла. Не ожидала, что у нас ночные совещания.

— Никаких совещаний, — я сделал шаг к ней. Она не отступила. Смотрела в упор, и в глазах — не испуг, а вызов. Такая знакомая уже искра. — Я просто… сидел.

— Сидели. В темноте. И смотрели на мою дверь.

— На город, — соврал я.

— Врете, — она улыбнулась краешком губ. — Ярослав Громов врет как дышит. Привычка?

— Тактика, — я сделал еще шаг. Теперь нас разделял метр. Кот урчал внизу, хрустел кормом, не обращая внимания. Предатель, да. Но сейчас — спасибо. Не мешал.

— Какая тактика? — она скрестила руки на груди. Жест защиты. Но глаза горели. — Загнать женщину в угол в три часа ночи?

— Не в угол, — я кивнул в сторону. — Ты у прохода. Можешь уйти в любую секунду.

— Не уйду.

— Почему?

— Потому что ты не нападаешь. Ты… рассматриваешь.

Она права. Я рассматривал. Каждую черточку. Каждый локон. Родинку над губой — чуть левее, едва заметную. И серьгу. Длинную, тонкую, золотую цепочку, которая танцевала около ее шеи каждый раз, когда она поворачивала голову. Она касалась ключицы. Скользила по впадинке у горла. Щекотала ее, наверное, но Даша не поправляла. Привыкла.

Я хотел провести пальцем по этой цепочке. Спуститься ниже. Туда, где бьется пульс. Глупая, бессмысленная нежность. Я не умел в нежность. Я умел брать, завоевывать, подминать. Но с ней хотелось… медленно. Очень медленно. Как будто у нас впереди вечность.

— Даша, — сказал я. Впервые без отчества. Она вздрогнула. — Иди спать.

— А ты?

— А я посижу еще.

— Будешь смотреть на мою дверь?

— Буду смотреть на город, — повторил я.

Она усмехнулась, развернулась и ушла. Легко, плавно, бесшумно. Кот, нажравшись, потопал за ней, виляя задом.

Я остался один. Сел на пол, прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Запах. Ее запах остался в этом углу кухни. Корица, сон, тепло.

«Дерни за локон, — сказал я себе. — И получишь люлей. А может, и не только люлей. Может, она рассмеется. И ты пропадешь окончательно».

Я уже пропал.

Через два часа я услышал шаги. Не ее — тяжелые, а легкие кошачьи. Кот.

Открыл глаза — рыжая морда пялилась на меня с порога кухни. Глаза желтые, наглые. В зубах — мышь. Игрушечную, что ли, притащил?

— Что тебе? — прохрипел я.

Кот подошел, бросил мышь к моим ногам. Посмотрел. Сел. И уставился.

— Не надо мне твоих подарков.

Молчит. Смотрит.

— Она спит?

Не отвечает, зараза.

Я вздохнул, поднялся, взял кота на руки — он, гад, даже не дернулся, замурлыкал. Пошел к ее двери. Приоткрыл — бесшумно, на пару сантиметров. Просто вернуть кота. И всё.

И замер.

Она стояла спиной ко мне у зеркала в ванной, дверь в которую была открыта. Халатик. Коротенький. Шелковый, цвета топленого молока, едва прикрывает задницу. Волосы мокрые — только из душа. Напевает что-то тихо, складывает вещи в ящик комода. Не видит меня.

Плечи. Тонкие бретели халата сползают, оголяя лопатки. Талия — рукой обхватить, и останется место. Ноги — длинные, гладкие, блестят после крема.

Я сглотнул.

Она наклонилась, чтобы положить белье в нижний ящик. Халат задрался.

Запретить. Такие халаты надо запретить законом. На государственном уровне. Потому что это не одежда — это оружие массового поражения.

Она выпрямилась, потянулась — вся, как струна, и в этом движении было что-то до неприличия грациозное, кошачье. Идиотское сравнение, учитывая кота у меня под мышкой, но правда. Она двигалась как хищница, которая не знает, что за ней наблюдают. Расслабленная. Настоящая.

Я смотрел, как её пальцы перебирают шелк пижамы, расправляя складки. Как локон снова упал на щеку — и она не убрала, оставила. Как серьга качнулась, задела плечо, и она чуть склонила голову, придерживая её рукой. Боже, какая же она…

— Любуешься?

Я вздрогнул. Кот вывернулся, шлепнулся на пол и с независимым видом потопал в ванную. А Даша повернулась.

Глаза — льдинки. Лицо — маска. Халат она запахнула, но поздно. Я уже всё видел.

— Я кота принес, — сказал, чувствуя себя идиотом. Громов, мать его,