Няня для босса, или Папа строгого режима - Алекс Скай

— Они уже умылись и переоделись?

— Да.

— За столом почти сидят?

Марк поднял руку.

— Я сижу.

— Отлично. Осталось спокойно. Но со спокойствием у нас, кажется, монополия взрослых, поэтому предлагаю начать с малого.

Я раздала детям по три стикера.

— Пишем записки для завтрака.

Ася нахмурилась с видом человека, которому доверили государственную тайну.

— Какие?

— Смешные. Добрые. Не очень длинные. Такие, чтобы утром стало чуть легче.

Марк покрутил стикер в пальцах.

— Кому?

— Всем. Себе, друг другу, папе, Инге Павловне, сырникам. Можно даже стулу, если у стула сложный день.

— У стула нет дня, — сказала Инга Павловна.

— Значит, ему особенно нужна поддержка.

Марк быстро что-то написал, согнувшись над столом так, чтобы никто не увидел. Ася старательно выводила буквы, высунув кончик языка. Я написала на жёлтом стикере: “Доброе утро. Если день начался по уставу, это ещё не значит, что он не может стать хорошим”.

Потом, подумав, добавила второй: “Найди папину улыбку. Уровень сложности: эксперт”.

Марк прочитал через моё плечо и тихо фыркнул.

— Он не улыбнётся.

— Вчера улыбнулся.

— Это было почти. Почти не считается.

— В семейной археологии считается всё.

— Что такое археология?

— Наука о поиске редкостей. В нашем случае — папиной улыбки до второго кофе.

Марк посмотрел на дверь, ведущую в коридор.

— У папы кофе в кабинете. Без сахара. И без надежды.

— Надежду добавим отдельно.

Ася подняла свой розовый стикер.

— Я написала: “Папа, не будь стулом”.

Инга Павловна закрыла глаза.

Марк согнулся от смеха над книгой.

Я забрала стикер у Аси и прочитала ещё раз. Буквы были крупные, немного кривые, но очень уверенные.

— Сильная мысль, — сказала я.

— Стул всегда сидит и молчит, — объяснила Ася. — Папа иногда тоже.

— Сравнение понятное, но рискованное. Давай смягчим.

— Как?

Я взяла ручку и ниже написала: “Пожалуйста”.

Получилось: “Папа, не будь стулом, пожалуйста”.

Марк уже смеялся беззвучно.

— Так намного вежливее, — сказала я.

— Вера Соколова, — произнесла Инга Павловна таким тоном, что даже чайник, наверное, решил кипеть потише. — Это недопустимо.

— Согласна. Стулья могут обидеться. Но дети имеют право говорить с папой не только через идеальное поведение.

— Не в такой форме.

Я посмотрела на Асю. Девочка держала стикер обеими руками и уже не сияла. Она снова ждала, что её маленькая смешная мысль окажется неправильной.

— Ася, — сказала я мягко, — давай так: мы не клеим это папе на чашку. Мы оставляем в секретном архиве операции. Потому что мысль смешная, но папа может не понять с первого раза.

— А со второго?

— Со второго у него больше шансов.

— Значит, потом?

— Настоящее потом.

Она кивнула и спрятала стикер в карман юбки.

Инга Павловна посмотрела на меня с неожиданным вниманием. Будто я только что сделала не то, чего она ждала. Не стала защищать хаос любой ценой. Не бросилась делать из ребёнка маленькую революционерку. Просто оставила девочке право на смешную мысль и не превратила её в оружие.

Маленькая победа.

Без фанфар, но я мысленно отметила.

Когда на стол поставили сырники, фрукты и чай, я поняла, что завтрак всё ещё слишком правильный. Красиво, полезно, аккуратно. Никаких претензий. Кроме главной: детям за этим столом было скучно ещё до первого кусочка.

— А блины у вас бывают? — спросила я.

Ася тут же оживилась.

— Бывают! Только по воскресеньям.

— Сегодня среда, — сказал Марк.

— Значит, воскресенье ещё не готово, — сказала я. — Но можно устроить репетицию.

Инга Павловна насторожилась.

— Вера Соколова.

— Не волнуйтесь, я не поджигаю кухню. Просто спрошу у повара, есть ли тесто для маленьких блинчиков.

— В расписании сырники.

— Сырники остаются. Блинчики — эмоциональное приложение.

Повар, немолодая улыбчивая женщина по имени Лариса, которую я видела впервые, оказалась намного гибче, чем регламент. Она посмотрела на Асю, на Марка, на меня, потом на Ингу Павловну и сказала:

— Есть немного теста. Я вчера для оладий оставляла, можно быстро.

Инга Павловна явно хотела возразить, но Ася уже сложила руки так, будто молилась богам завтрака.

— Маленькие? — спросила она.

— Совсем маленькие, — сказала я. — И кривые. Иначе не считается.

— Почему кривые?

— Потому что идеальные блины — это уже отчёт. А нам нужен завтрак.

Через семь минут на отдельной тарелке лежали маленькие блинчики в форме кривых сердечек. Правда, некоторые больше походили на облака после сильного ветра, одно — на карту неизвестного острова, а другое — на сердечко, которое очень торопилось и ударилось о край сковороды. Но дети смотрели на них так, будто Лариса только что сотворила чудо.

— Это папино, — сказала Ася, выбирая самое кривое.

— Почему ему самое кривое? — спросил Марк.

— Потому что у него сложный характер.

— Логично.

Я быстро написала на стикере: “Сердце сложной формы. Как утро в доме Ветровых”. Приклеила к маленькой тарелке и поставила рядом с местом Романа.

Инга Павловна выглядела так, будто внутренне уже составляет доклад.

— Он это не съест, — сказал Марк.

— Может, и нет.

— Тогда зачем?

— Иногда человеку нужно не съесть, а увидеть.

— Папа больше любит, когда всё можно измерить.

— Значит, измерим. Одно кривое сердечко диаметром восемь сантиметров. Уровень угрозы режиму — средний.

Марк снова фыркнул.

И в этот момент на кухню вошёл Роман Ветров.

Конечно.

Ни минутой раньше, когда мы ещё могли спрятать стикеры. Ни минутой позже, когда завтрак выглядел бы как обычный завтрак с лёгкими признаками жизни. Он вошёл ровно тогда, когда Ася клеила на свой стакан записку “Я сегодня молодец заранее”, Марк пытался сделать вид, что стикер “Кофе без надежды” не его, а на месте Романа стояла тарелка с кривым блинным сердцем.

Роман остановился.

Кухня замерла.

Даже Лариса у плиты стала очень занята крышкой от кастрюли, хотя кастрюли рядом не было.

Роман медленно посмотрел на стол. На стикеры. На блин. На детей. На меня.

— Что происходит?

Марк открыл книгу.

Вверх ногами.

Ася быстро села ровнее.

Инга Павловна выпрямилась так, будто ждала, когда её призовут к даче показаний.

Я поставила чашку на стол и улыбнулась.

— Завтрак.

— Это я вижу.

— Тогда утро уже успешное.

— Почему на моём месте…