Милфа для генерала дракона - Кристина Юрьевна Юраш

Слишком доброй. Слишком безупречной, чтобы быть искренней. Светловолосый, красивый доктор Арчибальд Эмих. Личный врач Лотессы. Человек, который объявил её смерть.

— Маркиза, — учтиво произнёс он, глядя на меня с преувеличенным, театральным сочувствием. Его голос был мягким, вкрадчивым, как шелест змеи в траве. — Боги... Неужели слухи не преувеличивали?

Я медленно поставила чашку на соседнее сиденье. Руки больше не дрожали.

А потом почему-то впервые за весь день почувствовала лёгкое, липкое беспокойство.

— Какие именно слухи, доктор? — спросила я холодно.

Его улыбка стала ещё мягче, ещё слаще. Но в глазах, скрытых полумраком, блестело что-то острое. Хищное.

— О том, что генерал Моравиа объявил войну собственной семье. И что вы, маркиза, стали первым трофеем в этой войне.

Он сделал шаг ближе, понижая голос до доверительного шёпота.

— И знаете, я беспокоюсь за ваше здоровье. Стресс... Горе... Холод... Это опасно для женского организма. Особенно когда рядом нет тех, кто мог бы позаботиться о вас. Если вам нужна помощь, то так и скажите. Я всегда готов помочь. Вам.

От этих слов мне стало не по себе. Холодок пробежал по спине, несмотря на тепло кареты. Он напомнил мне о том дне, когда он появился на пороге и сказал мне правду о выборе генерала.

— Благодарю за беспокойство, доктор, — сказала я тихо. — Но я как-нибудь справлюсь.

— Конечно, конечно, — он поднял руки в примирительном жесте, но улыбка не сошла с его лица. — Просто хотел предложить помощь. Если вам станет плохо... Если вы передумаете... Моя дверь всегда открыта. В отличие от дверей этого дома.

Он поклонился, развернулся и пошёл к своей лошади. А я осталась сидеть в темноте, сжимая в руках остывший пирог. Значит, слухи уже поползли по городу. Это хорошо. Слухи — мои союзники.

Глава 20. Дракон

Я проснулся от его плача раньше, чем в дверь постучала кормилица.

За последние дни я научился различать этот плач. Голодный — резкий, требовательный, с паузами для вдоха. Испуганный — короткий, захлебывающийся, прерывистый. Недовольный — нытье, переходящее в хныканье.

Этот был тревожным.

В нем не было нужды. В нем была паника. Тонкая, вибрирующая струна, которая заставляла мою кровь густеть и темнеть еще до того, как мозг успевал осознать причину.

Я поднялся раньше, чем успел подумать. Тело действовало само, повинуясь инстинктам, которые я считал погребенными под слоями этикета и военной дисциплины. Ковер глушил шаги, но я все равно старался ступать тише, хотя в этом не было смысла — ребенок уже проснулся.

— Тише…

Мой голос прозвучал хрипло, сорванный со сна. Я наклонился над колыбелью. Маленькое тельце дернулось, затем затихло, почувствовав мое присутствие. Я осторожно, стараясь не делать резких движений, взял его на руки.

Он оказался у меня на ладонях почти машинально. Так же, как меч когда-то сам ложился в руку, становясь продолжением воли. Легкий. Хрупкий. И одновременно тяжелый, как приговор.

Малыш прижался щекой к моей груди. Его крошечные пальцы, влажные и горячие, цеплялись за край моего камзола с такой силой, что побелели костяшки. Он боялся. Боялся тишины, боялся темноты, боялся того, что мир вокруг него слишком велик и пуст.

Я медленно прошелся по кабинету. Шаг. Еще один. Ритм успокаивал. Не его — меня.

За окном шел дождь. Он не прекращался со вчерашнего дня, превратив сад в размытое серое пятно, где деревья казались скрюченными стариками, молящими о пощаде. Капли барабанили по стеклу, создавая монотонный, гипнотический шум, который обычно помогал мне думать. Но сегодня мысли были липкими и неприятными.

Я подошел к окну, не выпуская сына из рук. Малыш сопел, вдыхая запах моего тела.

Карета стояла там же.

Черная, уродливая, жалкая клякса на мокром гравии. Она перегородила дорогу, как опухоль, как заноза, которую невозможно вытащить, не вскрыв плоть.

Неужели…

Я невольно усмехнулся. Уголок губ дрогнул, обнажив зубы в гримасе, далекой от веселья.

Она действительно решила взять мой дом в осаду. Без солдат. Без осадных машин. Без припасов. Одной каретой. Одним упрямством. Одной ненавистью, которая, казалось, питала ее лучше любого хлеба.

Безумная, опасная женщина.

Глава 21. Дракон

Я был уверен, что ночью она уедет. Гордость — топливо быстрогорючее, оно вспыхивает ярко, но сгорает дотла за несколько часов холода и одиночества. Потом я решил, что она уедет утром, когда рассвет покажет всю нелепость ее положения.

Теперь, глядя на эту неподвижную коробку, я понимал, что ошибся. Глубоко, фатально ошибся.

Она не собиралась отступать.

Мне следовало испытывать раздражение. Мне следовало выйти на крыльцо, щелкнуть пальцами, и два лакея вынесли бы эту рухлядь вместе с ее содержимым за ворота. Мне следовало закончить этот фарс, который позорил имя Моравиа.

Но я не сделал ни того, ни другого.

Почему?

Я сам не понимал. Внутри шевельнулось что-то темное, скользкое. Любопытство? Или уважение к врагу, который умеет держать удар?

В дверь тихо постучали. Три коротких удара.

— Войдите.

Дверь бесшумно отворилась. Грейвс вошел, ступая так, словно боялся потревожить пыль. Его лицо было маской безупречного спокойствия, но глаза выдавали усталость.

— Простите, сэр… — он опустил голову, избегая смотреть на ребенка у меня на руках. — Телега с мукой не может проехать. Кухня запрашивает инструкции. Повар угрожает уволиться, если не получит ингредиенты для завтрака.

Я посмотрел на сына, который уже начал засыпать, убаюканный ритмом моих шагов.

— Пусть мешки перенесут руками.

Грейвс моргнул.

— Всех двадцать, сэр?

— Если потребуется — тридцать. Пусть лакеи и конюх все перетаскают.

Дворецкий замялся. Он явно ожидал приказа убрать препятствие, а не адаптироваться под него.

— Это всё?

— Да, сэр…

Он уже собирался выйти, развернувшись на каблуках, когда я неожиданно для самого себя спросил:

— Она ела?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неуместный. Грейвс замер. Медленно повернул голову. Кажется, этот вопрос удивил его сильнее, чем любой приказ сжечь соседнюю деревню. Он изучающе посмотрел на меня, пытаясь понять, нет ли здесь подвоха.

— Да, сэр, — ответил он осторожно. — Хлеб. Сыр. И холодный чай из термоса, который привез кучер.

Холодный.

Я поморщился. Не потому, что пожалел ее. Нет. Жалость — это слабость, которую я вытравил из себя много лет назад, еще до того, как встретил Лотессу.

Я поморщился, потому что человек, который собирается вести долгую войну, не должен совершать подобных глупостей. Холодная пища замедляет реакцию. Холод