Босс. Полный клининг - Роза Чайная

Затянулся. Выпустил дым в потолок.

Руки всё равно трясутся. Пиздец.

Что я, блядь, делаю?

Я затушил бычок о подошву.

Развернулся.

Пошёл обратно.

14

Дверь толкнул плечом, даже не задумываясь. Вошёл.

Она обернулась.

Глаза расширились, зрачки прыгнули. Успела открыть рот — не успела сказать.

Я захлопнул дверь ногой. Задвинул щеколду, не глядя. Пусть теперь попробует выйти.

Она попятилась. Спиной в стеллаж. Бутылки звякнули, закачались.

— Вы…

Я схватил её за ворот робы. Ткань затрещала. Прижал к полкам так, что она вскрикнула — коротко, сдавленно.

Накрыл её рот ладонью. Не хватало ещё, чтобы она свидетелей позвала своими визгами.

Она смотрела.

Зелёные глаза — огромные, зрачки расширены, заполнили всю радужку. В них — ужас. И ещё что-то глубокое. То, что она не понимает, но что уже разлилось по телу, заставило задрожать.

Я знаю этот взгляд. Я видел его на столе, когда входил в неё. Она боится. Но хочет.

И это, блядь, заводит больше всего.

Я чувствовал, как она дрожит. Мелко, часто. Как мышца на шее пульсирует. Как грудь под робой вздымается.

Как из неё сок течёт.

Я знаю, что течёт. Я чую этот запах даже через тряпки, химию, через всё.

Я провёл ладонью вниз. По шее. По ключице. По ткани, которая натянулась на груди. Твёрдая, тяжёлая, я помню её вес на своих ладонях.

Она дышала под моей рукой ртом, часто, со всхлипом.

Не сопротивлялась. Не отталкивала. Только смотрела.

Только смотрела этими своими зелёными глазищами, и я видел в них, что она готова. Что она уже давно готова. Что она ждала так же, как я.

Разорвал робу.

Сверху вниз. Ткань треснула по шву, пуговицы брызнули в стороны, зацокали по полу.

Мне нравится это.

Под робой — старая футболка, серая, выцветшая. Она облепляет грудь, живот, бока.

Я вижу, как соски твердеют, проступают сквозь ткань. Они стоят. Она хочет меня.

Она дёрнулась. Хотела прикрыться руками. Я перехватил её запястья. Сжал.

Держу их одной рукой, прижимаю к стеллажу над её головой. Она не может двинуться.

Только смотрит. Дышит. Ждёт.

Я провёл другой рукой по её боку. Там, где рёбра переходят в талию. Мягкая плоть подаётся под пальцами. Кожа горячая даже через ткань.

Я хочу её голой.

Хочу чувствовать эту кожу. Хочу вжать её в стеллаж, раздвинуть ей ноги и войти прямо сейчас.

Она замерла.

Дыхание сбилось. Грудь поднялась, опустилась, снова поднялась — быстро, неровно.

Я чувствовал, как под робой, под футболкой, под всем этим дешёвым тряпьём её тело наливалось жаром. Кровь приливала к коже, разгонялась по венам, и я чувствовал это через воздух, через то, как она дышит.

Она мокрая уже.

Я убрал ладонь с её рта и наклонился. Вплотную. Вдохнул её запах. Тот самый. От которого в башке отключается всё. И встаёт так, что яйца болят.

Её глаза были открыты. Смотрели на меня. Она уже всё знает. Что я возьму её. А она позволит. Хочет этого.

Боится, но хочет.

— Витя?..

— Лев Кириллович Барсов. Генеральный директор «Лев Консалт».

15

Мужик в дешёвом костюме гопника теперь стоит тут и представляется гендиром, арендующим самый дорогой этаж в здании. Охуенный поворот.

Она моргает. Один раз. Второй.

— Ты… — голос сел, прокашлялась. — Ты назвался Васей.

— Да.

— Васей, — повторяет, и в этом повторении — столько всего. Боль. Обида. И злость, которая только начинает разгораться. — Пришёл в мою квартиру. Трахнул меня. И пропал.

Трахнул, да. И ещё раз трахну. Сейчас. Прямо здесь, среди тряпок.

Она дышит тяжело. Грудь под робой вздымается.

— На самом деле ты — генеральный директор? Зачем этот цирк? Если ты презираешь меня и таких как я. Ты перешагнул через меня в коридоре. Как через мусор.

Сука, как же меня это заводит. Её стах и злость. Её глаза. Она стоит, трясётся, но не бежит.

— Ты меня использовал, — говорит она. — Обманул. Даже имени своего настоящего не сказал. А теперь пришёл сюда. Зачем?

— Ты знаешь зачем.

Её глаза расширяются. Она понимает. И в ней что-то ломается — или наоборот, затягивается туже, как гайка перед срывом.

— Уйди, — говорит она. Губы трясутся, но голос твёрдый. — Ты получил, что хотел. Тогда. Всё. Иди к своим партнёрам, подчинённым. А меня… меня оставь.

Высвобождается и идёт к двери. Рука тянется к щеколде.

А вот хуй там.

Я делаю шаг. Хватаю её за плечо. Разворачиваю. Спиной к себе, лицом к стеллажу. Она ударяется поясницей о край полки, бутылки звякают.

— Отпусти!

Задевает локтем мой бок. Больно — ёбаный в рот, не слабо так. Я рычу, прижимаю её всем телом. Сзади. Она чувствует, что у меня встал. Я знаю, что чувствует — её тело замирает на секунду, а потом начинает дрожать.

Да. Это я по твою душу.

— Отпусти, сволочь! — она пытается вырваться, дёргается. — Ты обманул меня! Ты назвался чужим именем, ты со мной такие вещи делал, ужасные! Ты…

Я закрываю ей рот ладонью. Она кусается. Зубы впиваются в край ладони. Больно, тварь. Но я не убираю руку.

— Вещи были великолепные, повторим, — шепчу ей в ухо.

У меня уже яйца болят от желания.

Она замирает. Дышит через нос, часто, шумно. Я чувствую, как пульс бьётся у неё на шее — быстро, как у загнанной птицы.

— Ты хочешь этого не меньше, чем я, — говорю я. Не спрашиваю. Утверждаю.

Она мотает головой.

— Не хочешь? — я веду рукой по её животу. Роба мокрая у ворота, но на груди уже сухая. Ткань шуршит под пальцами. — А это? — ладонь ложится на низ живота, скользит ей между ног, надавливает. — Это тоже нет?

Она выгибается. Не от меня — на меня. Я чувствую, как тело прогибается, подставляется.

Вот так, детка. Ненавидь меня, но хотеть — будешь.

— Ненавижу тебя, — шепчет, когда я убираю руку ото рта.

— Пусть.

Рву робу. Пуговицы летят, цокают по полу как дробь. Под ней — футболка, серая, выцветшая. Ткань прилипла к груди, соски проступают сквозь неё — твёрдые, крупные.

Какая же грудь ахуенная. Надо будет не забыть на неё кончить.

— Не надо, — голос слабеет. — Пожалуйста.

Не слушаю. Стягиваю футболку через голову. Волосы ее рассыпаются, падают на плечи. Она пытается прикрыться руками — перехватываю запястья. Одной рукой. Сжимаю. Задираю над головой, прижимаю к полке.

Она открывает рот — то ли крикнуть, то ли ещё что. Затыкаю её своим ртом.

Жёстко.