Не в этой жизни - Даниэль Брэйн

До конца наших посиделок ответа от настырного так и не последовало, как бы Настя ни изгалялась над моим телефоном, то обновляя сообщения, то перезагружая.

— Как только ответит, сразу мне звони. Будем назначать ему встречу в людном месте. Я с тобой пойду и со стороны наблюдать буду. Предупредим его, чтобы без фокусов! — оставила подруга последние инструкции перед тем, как они с Левой ушли к себе.

— Хорошо. Надо еще с юристами посоветоваться. Может, заставить его что-то подписать надо, — согласилась я на ее авантюру, хоть и очень сильно не хотела ни с кем встречаться.

Могу резюмировать, что наш бабский саммит прошел максимально неэффективно. Ни таинственного незнакомца не выявили, ни настырного донора не отшили, ни в причинах, почему за мной следят, не разобрались. Вообще ничего не поняли, только еще больше запутались.

Но оставшееся время воскресенья я на мысли ни на настырного, ни на таинственного тратить не собиралась. Даже посуду не стала мыть, поспешив к моей маленькой звездочке, чтобы помочь соблюсти ей вечерний ритуал перед сном — душ, пижамка, лампа, имитирующая звездное небо на потолке, и любимые сказки на ночь в прочтении мамы.

И только лишь когда Машуля сладко засопела, обнимая своего плюшевого тигренка, я ушла в свою комнату и свернулась калачиком на кровати.

Конечно, я далеко не все причины своих действий объясняла Насте, оттого она и считала меня крайне глупой и нервной женщиной. И, скорее всего, отчасти она была права. Причина, по которой я ни за какие коврижки не пущу в свою жизнь чужого мужчину, имела глубоко уходящие в детство корни.

Воспоминания, как всегда, отразились раздирающей болью в груди. По щекам покатились слезы.

Мне одиннадцать. Я в своей небольшой комнатушке, отгороженной от спальни родителей лишь тонкой самодельной перегородкой. Снова крики отца и матери. Громкие удары смешались в сплошную какофонию глухих звуков падающей мебели, звонких, отчетливо узнаваемых мной ударов отца, бьющего мать. Я затыкаю уши, пытаясь отгородиться, не выбегать, как часто это бывало, и не пытаться разделить участь мамы, вызывая гнев отца на себя. Я плачу и вою, пытаясь заткнуть рот подушкой. И клянусь сама себе, что никогда! Никогда, черт возьми, мои дети не будут испытывать этого ужасающего животного страха, беспомощности и безысходности.

Звуки ссоры и драки переместились на кухню, став немного тише, а затем и исчезли совсем. И кто не был в такой ситуации, кто не жил в подобном аду, ни за что не поймет, почему это не приносит облегчения, а наоборот, заставляет тебя забиться поглубже в угол. Притвориться спящей. А лучше мертвой.

Протяжный скрежет двери заставляет мое сердце колотиться в исступлении. Дикий, ничем не измеримый страх скручивает все внутренности в кошмарный запутанный клубок, пульсирующий, скукоживающийся и леденеющий одновременно.

— Ирка! Вставай! Иди на кухне прибери! — орет вечно пьяный отец, игнорируя, что я изображаю крепкий сон.

Пытаться продолжать прикидываться спящей чревато новыми побоями, и я вскакиваю с кровати, словно солдат в казарме. Натягиваю рукава пижамы ниже, чтобы скрыть старые синяки. Отчего-то кажется, что, заметь их отец, он непременно захочет сделать новые. А мне и так стыдно появляться в школе то с разбитой губой, то с неумело замазанным тоналкой синяком под глазом. Я и так уже стараюсь свести контакты с одноклассниками к минимуму. А с остальными и подавно.

— Иду, — тихо отзываюсь я, нащупывая тапочки ногами.

Отец, покачиваясь, развернулся и пошел в сторону ванной. В освещенном коридоре я вижу уже не только его силуэт, но и окровавленную руку, и красные следы, которые остаются после него на полу…

Я не успела дойти до кухни. Входная дверь содрогнулась под ударами. С той стороны потребовали открыть, представившись милицией. Соседи вызвали, как обычно. И я открыла. Отец даже не успел выйти из ванной. А мама… мама уже минут десять лежала на полу кухни с ножевыми ранениями, несовместимыми с жизнью.

Этой ночью я потеряла их обоих. Маму похоронили, отца посадили в тюрьму, а меня забрала к себе бабуля, которой тоже не стало спустя коротких восемь лет, я как раз окончила школу…

Но спасибо соседям, уже сильно после думала я. Если бы не их звонок в милицию, отец мог потом бы убить и меня. А я ведь так и не сказала этим незаметным, скромным людям спасибо… Тогда мне было непередаваемо стыдно, а сейчас… сейчас, кажется, уже не актуально для них.

Я осталась одна. Вот так я стала кем-то вроде изгоя среди сверстников, указывающих на меня пальцем и перешептывающихся за моей спиной. Вот так я навсегда усвоила — НИКТО НИКОГДА не будет иметь права голоса в моей жизни. Никто и никогда не посмеет поднять на меня руку. Никто и никогда не станет монстром из соседней комнаты для моего ребенка. Никто и никогда не разрушит мой спокойный, чистый мир, наполненный лишь любовью, счастьем, смехом и радостью для моей Машеньки.

Ничего из этого Настя не знает, и, я надеюсь, не узнает. Я не хочу понимания. Не хочу сочувствия. Я хочу избавить себя от этих воспоминаний и больше всего на свете хочу, чтобы Маша никогда не узнала на собственном примере, как больно могут сделать те, кому ты когда-то доверял. Те, кого ты когда-то любил.

С тех пор как появилась Маша, я почти перестала вспоминать. Почти перестала выть в подушку по ночам. И вот стоило только появиться лишь намеку на присутствие в жизни Маши отца — я снова падаю в эту черную яму. Я снова возвращаюсь в ту последнюю ночь. Я снова окунаюсь в кошмар.

— Ни за что. Ни в этой жизни, — тихо прошептала я, словно молитву, думая об этом наглом, настырном доноре. — Будь ты хоть негр, хоть китаец. Ни за что!

И в этот момент опять запиликал телефон, сообщая о доставке СМС…

Глава седьмая

— Господи, Коджо, хватит ржать! — страдальчески взвыла Лиза, сжимая пальцами виски. — Что за мужики? Ничего святого, а если вдруг найдут, то сапогами радостно прямо туда. Что, елки зеленые, смешного вот в этом вот, ты мне скажи?

И она в который раз потыкала моего несокрушимого безопасника носом в мой мобильный. Точнее, наоборот, сунула телефон под нос Коджо, и то потому, что он продолжал ржать как конь, согнувшись в кресле пополам. Не сиди Коджо, Лиза бы и до груди его, наверное, в прыжке не дотянулась.

Но мне его смех