Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

— Согласна. И кто-то должен был следить, чтобы шестилетний ребёнок после приступа не ходил по ледяному двору.

Воин у двери стал ещё бледнее.

Хальвдан сипло сказал:

— Отец, я сам…

— Молчи.

Мальчик замолчал.

Слишком быстро.

Мне это не понравилось.

— Не рычите на него, — сказала я.

Эйрик медленно повернул ко мне голову.

Очень медленно.

— Ты забываешься.

— Нет. Я запоминаю. Например, что ваш сын боится кашлять громче, чем вы разрешили.

Это было лишнее.

Я поняла это сразу.

Аста едва слышно втянула воздух. Воин у двери опустил глаза. Хальвдан застыл под моей рукой.

Эйрик подошёл ближе. Теперь между нами было меньше шага. Он мог одним движением убрать меня от мальчика. Или придушить. Или приказать вынести обратно к воде.

Но он не сделал ничего.

Только сказал тихо:

— Ты знаешь очень мало о моём сыне.

— Я знаю, как звучит ребёнок, который пытается не плакать.

Его лицо не изменилось.

Но глаза — да.

В них что-то дрогнуло. Не мягкость. Скорее удар, который он не ожидал получить.

Хальвдан вдруг прошептал:

— Я принёс ей хлеб.

Эйрик посмотрел на него.

— Зачем?

Мальчик сглотнул.

— Она сидела со мной ночью.

Молчание стало другим.

Не легче. Просто в нём появилась трещина.

Эйрик перевёл взгляд на хлеб у меня на коленях. Потом на чашу. Потом на сына.

— В постель.

— Я сам дойду.

— Нет.

Эйрик наклонился и поднял его на руки.

Хальвдан напрягся.

— Отец, я могу…

— Я знаю.

Два коротких слова.

Но на этот раз Эйрик не поставил мальчика на ноги. Не заставил идти. Не приказал доказать силу. Просто держал его осторожно, почти неловко, будто не привык к такой близости.

Хальвдан сначала не знал, куда деть руки. Потом всё-таки обнял его за шею.

Я отвела взгляд.

Слишком личное.

Слишком больное.

Эйрик у двери остановился.

— Ты осмотрела его?

— Да.

— Что с ним?

— Жар меньше. Дыхание лучше, но кашель плохой. Нужна вода. Часто. Не отвар Торы без меня. Не кутать. Не тащить по холоду. И пусть спит.

— Я услышал.

— Правда?

Он посмотрел на меня через плечо.

— Не испытывай.

— Я просто уточняю. Вчера меня тоже вроде слышали не все.

Хальвдан тихо фыркнул и тут же спрятал лицо в мехе отцовского плаща.

Эйрик это заметил.

И, кажется, впервые не понял, сердиться ему или нет.

Он вышел. Дверь закрылась, но не сразу. Перед этим Хальвдан успел обернуться и посмотреть на меня.

Я подняла кусок хлеба.

— Съем, — сказала я.

Он кивнул.

Потом дверь закрылась.

Засов встал на место.

Аста осталась снаружи. Я слышала, как Эйрик коротко приказал что-то воину. Тот оправдывался. Потом шаги удалились.

Я села обратно на лавку и посмотрела на хлеб.

Тёмный. Жёсткий. Неровно отломанный.

Первый подарок в этом мире.

От ребёнка, которого я не должна была полюбить. Ни как пациентка привязывается к спасённому, ни как женщина, которой слишком больно вспоминать мальчика из прошлой жизни.

Я откусила кусок.

Хлеб был сухой, кислый, почти безвкусный.

Я ела медленно. И почему-то каждый кусок вставал в горле.

Вечером меня не выводили.

День тянулся серой, сырой полосой. Аста больше не приходила. Никто не приносил новостей о Хальвдане. Я несколько раз стучала в дверь, требовала сказать, как он, но стражник отвечал только одно:

— Тихо.

Я ходила по пристройке от стены к стене, пока не заболели ноги. Потом села. Потом снова встала. Слушала каждый звук. Кашель за стеной. Женские голоса. Лай собаки. Шаги.

К ночи дом затих.

Не полностью. В таком месте, кажется, тишины не бывает. Где-то скрипели доски, кто-то ворочался, ветер шевелил щели в стенах. Но людской шум ушёл глубже, стал глухим.

Я уже почти задремала, когда услышала голоса.

Не у двери.

С другой стороны стены.

Пристройка, видимо, примыкала к какому-то проходу или хозяйственному углу. Доски там были тоньше. Слова просачивались неровно, кусками.

— …слишком быстро…

Голос мужской. Низкий. Не Эйрик.

Другой ответил тише:

— Тора говорит, жар ушёл.

— Должен был не уйти.

Я замерла.

Сердце ударило так громко, что я испугалась: они услышат.

Я медленно встала и подошла к стене.

— Не называй это здесь, — сказал второй.

Первый усмехнулся. В этом смешке было что-то лёгкое, почти приятное. От этого стало хуже.

— Мальчишка должен был ослабнуть, а не выжить.

Кровь отхлынула от лица.

Хальвдан.

Я прижалась ладонью к доскам.

— А ведьма? — спросил второй.

Пауза.

— Ведьма стала неудобной.

Шаги отдалились.

Я стояла в темноте, не двигаясь.

Сухой хлеб в животе превратился в камень.

Значит, Хальвдан заболел не случайно.

Значит, кто-то хотел, чтобы он ослаб.

Не умер — нет. Пока нет. Просто ослаб. Достаточно, чтобы дом ярла дрогнул. Достаточно, чтобы Эйрик стал уязвим. Достаточно, чтобы обвинить Лив, ведьму, меня — кого угодно.

Я медленно отступила от стены.

И впервые с момента, как очнулась у ледяной бухты, поняла: меня занесло не просто в чужой век.

Меня занесло в чужой заговор.

А ребёнок, который принёс мне хлеб, стоял в его центре.

Глава 6. Волчий дом

Утром за мной пришла женщина с ключами.

Не стражник. Не Эйрик. Не рыжебородый, которому, кажется, очень хотелось довести начатое у бухты до конца.

Женщина.

Она открыла дверь пристройки так, будто не просто снимала засов, а проверяла, не разбежались ли стены за ночь без её разрешения. Крупная, широкоплечая, в тёмном шерстяном платье, с седыми прядями у висков и лицом человека, который давно не ждёт от мира хорошего поведения.

На поясе у неё висела связка ключей.

Они звякнули, когда она шагнула внутрь.

И почему-то этот звук показался мне важнее, чем ножи у мужчин.

Ключи значили власть. Не грубую, не воинскую. Домашнюю. Такую, без которой даже самый страшный ярл не найдёт чистой рубахи, сухой хлеб и место у огня.

Женщина осмотрела меня с головы до ног.

Не испуганно. Не брезгливо.

Практично.

Будто решала, к какой полке поставить треснувшую чашу: ещё можно пользоваться или уже выбросить.

— Вставай.

Голос низкий, сухой. Без злобы. Но спорить с ним хотелось меньше, чем с топором.

— Хальвдан? — спросила я, поднимаясь.

Ноги затекли после ночи на лавке. Запястья болели. Голова тоже. Но спросить надо было сразу.

Женщина чуть сузила глаза.

— Спит.

— Жар?

— Меньше.

Я