Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

Чёрт.

— Я сам выясню, — дождавшись ответа решает Альберт.

— Отец… — останавливаю его.

— Она жива? Моя мать? Скажи честно.

Я не верю, что осмелилась задать этот вопрос, и чётко осознаю что копаю туда, куда мне нельзя.

Воздух между нами тяжелеет, будто налился свинцом.

Он буравит меня мрачным взглядом и не спешит с ответом, а внутри меня рождается надежда наравне со страхом.

— Нет, спустя пару лет она…, — делает долгую паузу, — …её нашли. Убитой.

Ожидание ещё живёт долю секунды: я слышу собственные тяжёлые удары сердца, меня будто сбивает с ног неумолимый удар.

Я не была готова услышать это.

Отец разворачивается и выходит, демонстрируя что эта тема закрыта окончательно.

А я всё ещё не могу пошевелиться.

Втягиваю в застывшую грудь воздух и следую за отцом.

Ужин проходит под тяжёлым куполом молчания.

Большой зал освещён тёплым светом. Стол с белоснежной скатертью, серебро приборов, привычная рассадка — всё как обычно, но я не чувствую себя как дома.

Молчаливое напряжение отца давит, заставляя сидеть с идеально ровной спиной и не делать лишних движений — выученная привычка. Я даже перестаю чувствовать затёкшие плечи.

Все движения автоматические. А я всё жду, что он заговорит об Аурелии, в конце концов — о неординарном отношении ректора ко мне и его выходящих за рамки логики решениях. Но ничего не следует — никаких вопросов, нравоучений, гнева и запретов.

Это настораживает.

Он лишь несколько раз словно собирается заговорить — и каждый раз откладывает это решение. Только взгляд задерживался на мне дольше обычного.

Здесь столько компромата на меня, и сестра этим не воспользовалась.

А может, ударит потом, когда я не буду этого ожидать.

Ком встаёт в горле, я кашляю.

Отец обращает на меня хмурый взгляд.

Я быстро беру стакан с водой и делаю нервные глотки, обводя взглядом столовую и случайно — ряд портретов на стене, где взгляд задерживается на одном.

Он висит на дальней стене, чуть в стороне от остальных. Висит в чёрной рамке, строже и темнее всех прочих. На нём мужчина лет тридцати, может, чуть старше. Черты резкие, взгляд прямой, тяжёлый.

В чёрном мундире и с орденами на груди.

Сколько раз я уже была в этой столовой, но не замечала этого портрета.

Видимо, отец решил перевесить его из комнаты Памяти сюда. Только для чего?

Родословную Лебландов я выучила. И потому на портрете — знакомое лицо. В его взгляде было что-то что вызывает смутное волнение — так смотрят те, кто привык не отступать. Решительно, бесстрашно, даже мурашки по коже.

Именно этого мне не хватает. Идти вперёд не оборачиваясь.

Кристиан Лебланд, старший брат отца.

Погиб в одном из сражений на Чёрной Переправе от удара врага в Главной битве на окраине Энборга, в южной части Левиндора.

Да, на портрете мой дядя.

Я только начинаю осознавать, что у меня есть наследие — и по крови, и по выбору, и по долгу. Военные драконы.

Внезапно возникает гордость, но её тут же гасит груз ответственности и вся тяжесть этого долга, которую я успела ощутить.

Ужин заканчивается так же напряжённо. Альберт даёт строгие указания и напоминает о том, что я должна и обязана делать.

Я выдыхаю только тогда, когда сажусь в салон мобиля.

Самое сложное позади. Позволяю себе откинуться на спинку сиденья и расслабить плечи, даже фуражку снять.

Я чувствую сильную слабость и снова этот осточертелый гул контура, который то пропадает, то вновь всплывает.

Когда же Морстейн его снимет?

По возвращении в академию я отправляюсь не в казармы, а в медицинский блок, не успев даже прилепить штрафной жетон.

Который я всё-таки получаю за опоздание.

То что я была измотана это слабо сказано, шаг сбивается, и темнеет в глазах на, уже на пятой, ступени лестницы. Задерживаюсь держусь за порочно, и продолжаю подниматься дальше.

Вальдкройцер делает мне порцию уколов, от которых у меня болит вся левая часть ягодицы.

— Есть на что-то жалобы? — проводя датчиком вдоль тела, спрашивает она.

— Гул от контура. Можно его уже снять?

— Нет, — смотрит на показания датчика, поднимается офицер и проходит к столу, записывая что-то в журнал. Где-то там ведь мои анализы крови.

— И в ближайшие дни не сможете, майор Морстейн отлучился по важным делам. Когда будет неизвестно.

Вот как?

Надо бы порадоваться, но одна мысль о том, что я буду ходить на занятия с контуром как прокажённая омрачает весь настрой.

Я отвожу взгляд, но тут же возвращаю его, скользя взглядом по ящикам с папками.

— Есть ещё реакции? — уточняет она, не поднимая взгляда. — Резкие перепады фона, импульсивные ответы, нарушения самоконтроля?

— Наверное, нет. Только немного слабость, — вру я, но ведь оставаться в блоке хуже.

— Это допустимо, — кивает Вальдкройцер. — Я выпишу слабое успокоительное. Возможны нарушения сна и тревожность, это от повышенной чувствительности в открытом пространстве.

От успокоительного я не откажусь, с учётом того, что меня ожидает в ближайшем будущем в академии.

— И ещё, — она вдруг открывает верхний ящик и достаёт знакомый предмет.

Мои брови приподнимаются от удивления.

Накопитель. Мой.

— После инцидента он находился под медицинской проверкой, данные о количестве магии в нём с начала вашего обучения я зафиксировала, — говорит она, кладя прибор на край стола. — Велено вернуть вам.

— Спасибо, — отвечаю я, хотя прекрасно помню, при каких обстоятельствах Морстейн изъял его у меня.

Уж точно не для протокола, а из вредности.

Я встаю с лежанки, поправляя одежду и затягивая пояс. Вальдкройцер ищет что-то в шкафчиках, но, видимо, ничего не находит и проходит к двери.

— Минуточку подождите, — говорит она и выходит, оставляя дверь приоткрытой.

Я уже почти отворачиваюсь и снова смотрю на свежие папки, что лежат в лотке для текущих дел.

Карты курсантов. Их немного.

Я подхожу ближе и вижу: на нескольких обложках стоят тонкие карандашные отметки.

Мой взгляд цепляется за одну из папок.

Моя фамилия.

Сверху прикреплённый скрепкой отдельный лист.

«Главнокомандующему Рэммелу Морстейну».

Так он же не успел их, видимо получить!

Сердце начинает биться быстрее.

Я лихорадочно раскрываю папку, пролистываю страницы и ищу специальный бланк с результатами. Он помечен особой красной печатью.

Там, где блок информации о моей крови — различные шифровальные коды. Разработанные наверное со времён Первой битвы.

И ими ещё пользуются?

Но почему папка всё ещё здесь? Если это