Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

А в оружейной я услышала последние новости, которые тихо обсуждали между собой курсанты.

Я узнаю, что Дориан Стайлор временно отстранён от занятий и находится в изоляторе. И что дальнейшее его обучение под вопросом. А ещё — что Рэммел Морстейн срочно вызван в Высший штаб.

Последняя новость ударила тише, чем пощёчина, только больнее.

Ощущение, будто из-под ног выбили опору, а в груди поселилась смутная пустота, словно меня лишили без права согласия чего-то, что было для меня важно.

Глупые чувства. Неуместные. Мне совсем они не нравятся.

— Вас нет в списке, — говорит дежурный офицер снабжения, возвращая в реальность, глядя в журнал. — Как имя?

— Франческа Лебланд, — отвечаю, мысленно радуясь, что могу заслуженно пропустить занятия, и одновременно ругаю себя за это.

— Лебланд… Франческа, — повторяет, опуская взгляд в самый низ. — Есть.

Моя улыбка сползает с лица.

Я получаю свой учебный арсенал — коробку с тяжестью, которая сразу даёт понять, что это не муляж.

Когда крышка поддаётся, внутри лежит оружие золотистого оттенка, отлитое из особого сплава, похожего одновременно на металл и на застывшее пламя.

Длинное, вытянутое дуло ранжета выглядело опасно.

Чтобы начать использовать магическое боевое оружие, нужно освоить стандартное. И привыкнуть.

В зелёной зоне у нас было всего одно занятие по оружию — и то в ознакомительных целях.

Вместе со своей группой красной зоны мы снаряжаемся.

Хотя я немного успела изучить по учебникам этот процесс, без помощи инструктора не обошлось: мне всё равно пришлось повозиться, застёгивая ремешки и укрепляя оружие за спиной.

Я надеваю перчатки, поправляю козырёк форменной фуражки и вместе со всеми направляюсь на учебный полигон, расположенный в южной части Академии.

Оборудованная площадка представляла собой систему укреплённых бастионов, выложенных из камня, с множеством колонн и арок под крышами с каменными высоченными башнями.

Здесь уже шло построение. Когда в серой мгле показались ряды чёрных мундиров, я замедляю шаг.

Я вижу её.

Свою сестру.

Узнаю по идеально прямой спине, острым плечам и чёрным, как смола, волосам, заплетённым в строгую причёску под фуражкой.

Она стоит в ряду выше, ровнее, увереннее остальной элиты.

Мои ноги наливаются свинцовой тяжестью, а сердце холодеет, будто я подхожу к краю пропасти.

— Стройся! — громко гаркает командный голос, и я вздрагиваю.

Наша группа занимает место на линии, выстраиваясь в идеальный ровный ряд. Группы немаленькие: в каждой более пятидесяти человек. Пехотные — двух потоков, и несколько авангардных. Чёрные и красные мундиры — в строгом разделении.

Я сжимаю пальцы в кулаки. Ветер скользит между башнями, цепляется за кромки крыш, шуршит металлом. В этом звуке что-то настойчивое, как предупреждение, в так отбивающему в неровном ритме сердца.

Мне хочется исчезнуть.

Прошлое наваливается тяжёлой массой. Давит сверху и не даёт выпрямиться.

Я не должна была так выделяться. Мне не позволено было. Ей — да, но не мне.

Но я здесь, стою напротив. Не смотрю вперёд: кажется, что если это сделаю, то назад дороги не будет.

— Странно, — тихо говорит Кассандра рядом. — Ты так боишься её… но проходишь самые сложные испытания.

Я поворачиваю к ней лицо. Хочу ответить — и не могу. Слова не складываются. Они тонут где-то внутри, в том же месте, где поднимается тяжёлое, вязкое ощущение медленно тянущее под воду.

Этого я и боялась.

Я чувствую себя не просто слабой, а лишней. Как будто в этой шеренге мне выдали форму, но забыли право на место.

Аурелия убивала во мне достоинство не сразу — по капле, точно и терпеливо. И теперь оно не поднимало головы.

Я знаю в этой битве мне не выстоять.

Порыв ветра бросает в шеренгу холодную морось. Капли стекают по воротнику. Я не вытираю их.

И всё-таки поднимаю взгляд.

Аурелия смотрит ровно на меня — пристально, неподвижно. Так смотрят не на человека, а на цель.

На бледном красивом лице тёмные брови под чёрным козырьком сведены в сердитой линии. Холодные синие глаза, как два осколка неба, вонзаются будто в кожу. Губы сжаты, и в этой линии нет ни пощады, ни понимания, ни какого-то тепла.

Я замечаю как сжимаются в кулаки её пальцы в белых перчатках.

Эти объединённые занятия не совпадение, ведь так?

Сердце срывается в пропасть, колени становятся ватными. Болезненное столкновение иммерсии о контур делает только хуже заставляя меня поморщиться от жёсткости, словно тело полосуют сотни ножей.

Чёртов Морстейн прав, если бы не контур, то непроизвольное иммерсирование мне было бы обеспечено.

Я едва заметно дёргаюсь в непроизвольном движении — то ли выйти из строя, то ли остаться на месте.

И самое ужасное — она замечает моё замешательство, и на бледных губах появляется беспощадная ледяная улыбка.

По коже скользит колючий холод, пробирает до нутра.

“Ну вот мы и встретились”.

От напряжения у меня сводит плечи. Я отвожу взгляд и сразу понимаю: курсанты смотрят не туда, где должен появиться офицер.

Они смотрят на нас.

Точнее — на меня.

Все здесь уже знают, что мне конец.

“Надо было остаться в казармах… ну почему я этого не сделала?!”

Я боюсь не испытаний, насмешек.

А унижения.

Боюсь, что та боль предательства, которая ещё не зажила, сегодня снова откроется — на глазах у всех.

Я не была к этому готова.

К тому, что от меня все отвернутся. И кошмар повторится.

Я смотрю в землю, будто в ней можно спрятаться.

Раздаются неровные шаги.

Мартин Стрейн выходит на плац не торопясь, как человек, который не обязан никому нравиться. Его фигура немного угловатая, резкая, будто высеченная из тёмного камня. Одно плечо заметно выше другого, и в этой асимметрии чувствуется старая рана от битвы.

Форма сидит на нём жёстко, почти грубо. Лицо без эмоций. Глаза как у человека, который давно перестал верить в оправдания.

Он не встаёт перед строем.

Он идёт вдоль.

Медленно.

И смотрит не на строй, а на изъяны.

Я чувствую, как рядом вытягивается по струнке Рианна, когда он равняется с ней. Стрейн бросает на неё короткий, холодный взгляд — оценивающий, как на инструмент. Ни одобрения, ни раздражения. Только сухая проверка.

Идёт дальше.

Потом останавливается.

— Вот это… — его голос низкий, глухой, без интереса. — И есть пехота? — указывает он короткой указывающей тростью. — А мне показалось — цыплячий выводок.

По рядам авангарда раздаются смешки. По шеренге красных мундиров проходит напряжение.

Он довольно усмехается краем губ.

—