Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

Фрэнс, ну давай же, ответь, перестань трястись…

Но я не могу.

Она сильнее.

Я дышу часто, сверля её взглядом, вспоминая, как она так же с остальными загнала меня в угол двора и просто расправилась, как стервятники, разорвав моё достоинство в клочья.

И внутри меня всё-таки что-то ломается.

— Я не обязана тебе всё объяснять, — сжимаю ранжет и делаю попытку уйти.

Жёсткий захват и рывок назад, грубо вынуждает вернуться на место.

— А ну стой. Мы не договорили.

— Может достаточно! — вдруг вступается Мэйрин, делая шаг между нами. — Вообще-то сейчас идут занятия! Разборки запрещены.

— Закрой рот, уродка.

— Не смей её оскорблять, — срываюсь я.

Аурелия возвращает на меня хищный взгляд, прищуривается.

— Смотрите-ка… — кривит губы в насмешке. — Ты научилась огрызаться?

— А ты подкрадываться? — рычит Мэйрин.

— Да, уберите её отсюда!

Хищницы в чёрных мундирах хватают Мэйрин и буквально выталкивают из плотного круга. Я лишь ловлю её испуганный, беспомощный взгляд.

— Отпусти меня, — шиплю я приходя в себя, дёргая рукой, но её пальцы всё ещё больно сжимают мой локоть.

Аурелия медленно переводит взгляд обратно на меня.

И рывком дёргает меня к себе, так что наши взгляды впиваются друг в друга. Над нами по воздуху тускло вспыхивает защитная сетка. Сестрица предусмотрительно закрыла круг от лишних глаз.

— Знаешь, я долго терпела, — спокойно говорит она. — Давала тебе шанс остановиться. Но ты перешла границу, приютская шваль. Я не разрешала. И сейчас тебе придётся кое-что усвоить.

Её зрачки резко сужаются в острые лезвия рассекая радужку, а следом во мне взрывается ослепительная вспышка, что обжигает всё тело болью.

Я вскрикиваю и задыхаюсь от первобытного ужаса.

Она применила болевую фиксацию. Запретную в академии.

5.

— ААА! — мой крик заглушает выстрел.

В плоть вонзается очередная волна раздирающей боли. Будто иглы проходят по позвоночнику и расходятся в стороны, ломая дыхание.

Ощущение, что меня стягивают тысячи тонких, как лезвия, нитей, полупрозрачных, мерцающих холодным серебром, прорезают кожу.

Я падаю на землю, ударяясь коленями, и корчусь в попытке вырваться из магической фиксации, одновременно вызываю иммерсию, но ограничительный контур безжалостен — не позволяет ни единой протечки магии.

Ни даже капли.

Как же больно!

В густом тумане слышится отдалённый залп выстрела.

Я прихожу в себя медленно, видя чёрные сапоги Аурелии, с которых стекают капли дождя в них серое небо и мой силуэт.

Морщусь и поднимаю голову. Аурелия поднимает ранжет и прицеливается в очередной раз в дальнюю мишень: локти подняты правильно, с козырька срываются капли воды, черный галстук на белой рубашке в вырезе кителя, черные манжеты и белые перчатки: всё идеально. Движения отточены, как у инструктора, которому не нужно смотреть на жертву, чтобы знать, что она сломана.

Снова этот проклятый дождь.

Всё повторяется, только ещё хуже.

Я так же у её ног, на коленях, сгибаясь пополам, фуражка моя отлетела куда-то в сторону, волосы растрепались, намокли и липнут к лицу.

БАХ!

Тело болезненно реагирует на оглушительный звук, содрогаясь.

— А сейчас скажи мне, кто здесь главная? — жёстко требует Аурелия, заправляя карабин пулями, так, словно меня здесь и вовсе нет и идут обычные тренировки.

Я лихорадочно оглядываюсь и вижу сапоги других курсантов в чёрных мундирах. Они все наблюдают и не вмешиваются.

Она смотрит на меня не как на человека, как на неудачную мишень.

— Говори, что ты раскаиваешься и больше так не будешь, — щелчок ранжета, и она вновь поднимает его.

— Нет.

— Ответ неверный, — отрывает от меня взгляд, отворачивается и прицеливается, нажимая на курок.

БА-АХ!

Моё горло уже не издаёт криков, сознание мутнеет, ощущение, что кожу сдирают заживо. На миг появляется малодушная мысль — схватить её за сапог и умолять о пощаде, сказать ей эти чёртовы слова, лишь бы это прекратилось.

— У тебя ещё одна попытка. Подумай хорошо.

— Какая же ты жалкая. Я предупреждала тебя — не смей переходить мне дорогу. Ты думаешь, что сможешь стать мне равной? Ты серьёзно так думаешь? Ты позор нашей семьи. Не понимаю, зачем тебя отец притащил в наш дом. Твоя иммерсия — это временный эффект, а ты уже возомнила о себе слишком много. Ничтожная дрянь.

Чувствую, как фиксация вновь начинает стягивать рёбра тонкими нитями. Меня корёжит, плечи вздрагивают, а наползающий ужас перед очередной волной боли топит остатки гордости.

— Говори, — цедит сестра. — И так и быть, я дам тебе ещё одну попытку исправиться.

Дышу часто и поверхностно.

— Я…

Она бросает на меня сердитый взгляд.

— Говори.

Скажи, Фрэнс, просто скажи это.

И тогда мучение прекратится.

Боль ослепляет.

На поверхности кистей невидимые магические нити разрезают кожу, и капли крови размываются вместе с дождём.

Вою.

Если я сдамся, то это будет конец. Я зря пережила собственную смерть, чтобы снова пресмыкаться перед ней. Я упаду в собственных глазах — а это хуже, чем смерть.

Вой срывается на хрип, как у раненого зверя, бьющегося в агонии. Я вонзаю ногти в землю и поднимаю взгляд, смотря на мутнеющий в воде, стекающей по моему лицу, силуэт и холодные глаза Аурелии.

Она знает, что я сдамся. И просто ждёт.

— Я, — мои губы кривятся в болевой гримасе, — не буду тебе больше подчиняться. Никогда ты не дождёшься этого. Всё изменилось, — мои губы кривятся в ухмылке. Пусть даже так, даже на короткий миг, я скажу что думаю, впервые, глядя в глаза.

Аурелия нервно дёргает подбородком. На секунду вижу в ледяных глазах сестры, что что-то изменилось. В них мелькает сомнение — неподдельное, живое, но оно тут же затягивается льдом, застыв холодным безжалостным блеском.

Уголки её губ леденеют в опасной ухмылке.

Мне конец. Не физический слом, а внутренний. Тот, после которого уже не встают.

Я зажмурилась, приготовившись к удару.

Меня накрывает очередной волной чудовищной боли, будто тело бросили в кипящий котёл. Нити стягиваются туже, уже вонзаются в кость, и кровь струйками стекает в дождевые лужи подо мной.

И океан боли.

Я уже не чувствую тела.

Только пустоту и мысль: вот сейчас — всё.

— Прекрати НЕМЕДЛЕННО! — раздаётся в накрывающей плотной волне чей-то голос.

В ускользающем тумане я вижу, как алое пятно прорывает серую мглу и