Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

Он делает шаг ближе.

— Дирсти, — произносит медленно, отчеканивая каждую букву, — твоё поведение начинает меня всерьёз раздражать. В чем дело?

Я не шевелюсь. Значит, он ничего не заметил.

— Я…, — голос хрипит, я сжимаю губы и вернув взгляд на стакан хватаю его и пью жадно и долго, горло сушит нещадно.

— Я не просила вас о помощи, — наконец могу говорить.

Потому что помощь от него страшнее наказания.

Потому что за ней всегда идёт цена. О которой я помню, не в силах забыть.

Не понимаю, зачем он пришёл, почему — если так нужно — не послал другого? Почему вообще это всё для него так важно?

Или это такая расправа, медленная и безжалостная.

Я не успеваю отставить стакан, как он возращается и перехватывает моё запястье, забирает стакан и снова ставит его на стол твёрдо.

— Откуда у тебя эти раны? Что произошло на полигоне? Кто это сделал? — задаёт контрольный вопрос

Он не спрашивает. Он проверяет, совру ли я.

Сказать, всё как есть?

И что дальше — он назовёт это ложью?

Или, что хуже, просто не примет во внимание.

Аурелия — его официальная невеста. А я — приютская. Как он сам любит напоминать. Всё что я скажу обернёться против меня. Так было до сего момента.

Я поднимаю взгляд, сжимая пальцы свободной руки в кулак.

— Я… порезалась во время тренировки.

Он даже не моргает.

— Бытовая травма? — интересуется, но челюсти сжимаются. Его взгляд темнеет.

Медленно скользит по моему лицу. Ниже — по шее. По недостающим пуговицам и натянутой ткани рубашки.

От этого взгляда хочется прикрыться.

— Да, — подтверждаю, — пыталась выйти из ограничительной тренировочной решётки.

— Думаешь, я не отличу случайные порезы от следов болевой фиксации?

Я замираю.

Он наклоняется слишком близко, так, что его тень ложится на меня полностью.

— Ты сейчас врёшь, Дирсти, своему офицеру.

— Убери руки, — тянется ко мне свою ладонь.

Замираю и жду, что он схватит меня резко и больно обвинит меня во всём.

Но его рука замирает в воздухе.

Он не прикасается, почему то сдерживается.

Слышу гул ограничительного контура, магия внутри меня бъёться в агонии.

— Дай мне посмотреть, — вдруг просит, осторожно касается моих сжимающих, грязный от следов крови пальцами, воротник.

Сердце замирает, пропускает удар и начинает биться безумного горячо, потому что я слышу в его голосе уже не приказ, а то, что заставляет всё внутри перевернуться.

Он знает? О метке? Или просто хочет увидеть доказательство.

И что тогда, что? Сотрёт её так же в прошлый раз?

— Ты слышишь меня, Дирсти, дай я посмотрю, — повторяет настойчиво.

Его взгляд не злой и не холодный. Ни капли того презрения, что жгло мою душу с той самой минуты как он лишил меня метки истинности.

Он… напряжённый, смотрит куда-то глубже, а не поверх.

Как будто ему не всё равно что со мной.

Но ведь этого не может быть, ведь так?

Я сильнее сжимаю дрожащие пальцы — пусть попробует заставить.

Нельзя. Ни за что. Он не должен ничего почувствовать. Не должен узнать о проклятой метке.

— Разожми пальцы. Я не сделаю ничего плохого, — говорит он ровно.

Пауза тянется, как натянутая жила.

Почему он вообще спрашивает? Он мог бы просто схватить мою руку. Мог бы приказать. Он привык требовать, приказывать, ломать. В его голосе никогда не было просьб. Никогда.

— Не сделаете… плохого? — вырывается у меня, и я ненавижу себя за этот дрогнувший звук.

Фрэнс, ты что творишь? Это ловушка. Это ошибка.

Рэммел сжимает челюсть, будто давит внутри что-то резкое.

— Не сделаю, — бросает он. — Когда я хочу причинить вред, я не прошу разрешения, Дирсти.

Моя фамилия звучит громче выстрела ранжета.

Я сглатываю. Лучше сделать это, иначе будет хуже.

Медленно, почти с вызовом, я разжимаю пальцы.

Молись, чтобы метка правда исчезла.

Я уже ни в чём не отдаю себе отчёта.

Я медленно раскрываю воротник, отводя взгляд в сторону, перебарывая жгучее смущение, судорожно убеждая себя, что между нами ничего не было. Ни поцелуя. Ни слов. Ни права.

Его присутствие чувствуется кожей.

“Он просто суровый офицер. Главнокомандующий. Чтоб его!”

И я только в его подчинении.

Но почему тогда это так трудно? Руки тяжёлые не слушаются, мысли путаются.

Взгляд Морстейна скользит вниз — к зоне декольте.

Я перестаю дышать.

И будто проваливаюсь под ледяную толщу.

“Что я делаю?! Нужно биться до конца!” — кричит разум.

Но уже поздно сдавать назад.

Дышу часто, рвано. Сердце яростно таранит рёбра. Я медленно поднимаю на него взгляд, готовясь к презрению. К злости. К равнодушию. Или даже отвращению.

Но не к этому.

Не к тому, что он смотрит так, что то что видит его тревожит.

Но в следующую секунду серые, как грозовые тучи, глаза Морстейна темнеют, становятся как две черные бездны, челюсти сжимаются, тёмные брови сходятся в жёсткую гневную линию.

Я сжимаю и разжимаю липкие от пота ладони, облизываю сухие губы.

Я так и знала. Так и знала!

Паника накрывает горячей волной.

Рэммел поднимает на меня взгляд, сталкиваясь с моим — полным ужаса и отчаяния. Всё тело напрягается, готовясь к удару.

— Простите, майор… я…

— Это всё-таки болевая фиксация. Кто посмел? — его голос режет.

Он злится не на меня. И это сбивает с толку.

— Я спрашиваю, Франческа Лебланд, кто посмел применить?

Ярость в его взгляде такая, что я вжимаюсь спиной в жёсткую кушетку, судорожно хватаясь пальцами за её край.

Что?..

Значит…

Я опускаю взгляд и растерянно оглядываю себя: метки нет. Зато есть алые воспалённые полосы. Вот почему рубашка мокрая не только от дождя.

Я выдыхаю. Даже голова кружится. И на губах появляется глупая, неуместная улыбка.

Лицо Морстейн резко меняется в недоумении.

— Почему ты улыбаешься? — спрашивает он резко хмурясь.

Я пожимаю плечами, всё ещё не убирая эту дурацкую улыбку.

— Потому что… могло быть хуже, — произношу с облегчением я.

Он смотрит на меня так, будто я сказала что-то неправильное.

— Тебе причинили вред, — холодно произносит он. — А ты ведёшь себя так, будто…

Он замолкает резко.

— Ты непонятна мне, Дирсти, — добавляет вдруг.

Непонятна? А где «необучаемая»? Где «тупица»? Где приговор за сорванные занятия и нарушение дисциплины?