Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

— Я не хотела говорить, но Франческа пришла ко мне вся в слезах и отчаянии, что ей нужно продержаться в красной зоне, что это для неё шанс. Я поделилась с ней магией. Это была полностью моя ошибка. Я ведь не знала, как она собиралась это использовать…

— Ради чего?

— Денег и моего места.

Я делаю паузу. Холодную и тяжёлую.

— Ты обвиняешь её слишком спокойно, как будто готовилась.

— Вы мне не верите?

— Я тебя проверяю.

Отворачиваюсь, беру со стола перчатки и медленно надеваю одну.

— Ты здесь не как моя невеста. Ты здесь как будущий офицер.

— Вот, — она вдруг протягивает свёрток бумаги. — Думаю, это поможет вам всё понять, майор. Это листы из её дневника.

Поднимаю взгляд.

— Хороший ход. Если всё так как ты говоришь, я наведу порядок. Если ты что-то скрываешь, то тогда ты только что дала мне повод заняться тобой.

Беру свёрток.

— Свободна. Пока.

Аурелия делает шаг назад.

— Майор, когда мы ещё сможем поговорить? — взгляд прямой и глубокий.

— Я скажу.

— Есть, — отдаёт честь и выходит.

Я остаюсь с уликами в руках.

И впервые чувствую не злость, а холодное, неприятное сомнение. 

7.

Франческа Лебланд

Два дня я пребываю в медблоке.

Кройцер не отходит от меня ни на шаг, сканирует, делает целительные компрессы, и уже на третий день на коже остаются лишь незначительные следы от болевой фиксации.

А ещё она была очень вежлива и внимательно заходила в палату и утром, и вечером. Вела чёткий режим. Мне даже думать не хочется, кто именно повлиял на такое усердие.

— Уже завтра вы можете приступить к занятиям, — говорит она, — целительные компрессы дают быстрые результаты.

— Наверное, это очень дорогое лечение? — невзначай интересуюсь я.

— Очень, — отвечает. — Майор Морстейн распорядился. Он интересуется вами каждый день, утром и вечером.

Молчание.

— Так, на сегодня всё. Завтра я жду вас в кабинете чтобы написать выписку.

— Спасибо, — отвечаю я и сажусь на койке.

Кройцер покидает палату, а я остаюсь в тиши и полной растерянности.

И всё равно от слов “утром и вечером” в груди становится слишком тепло и слишком больно одновременно.

…И распорядился лечением.

Происходит явно что-то выходящее за рамки.

А ещё я до сих пор не знаю, добился ли главнокомандующий правды от своей невесты или решил всё закрыть.

Нужно это выяснить. Мэйрин приходила, но рассказывала, что в Академии всё тихо. Только пару раз слышала разговоры в женском туалете: слухи зелёных мундиров — “Эта приютская такая растяпа, что сама себя ранила ранжетом, а Аурелия её как всегда спасла”.

Неудивительно, что источник — сама Аурелия. Она умела управлять вниманием целых групп.

А Морстейн так внимателен, потому что просто заглаживает вину. Это не забота. Это контроль под видом вежливости.

Я беру квадратную конфету в блестящей обёртке со вкусом вишни в ликёре.

Разворачиваю и надкусываю.

Он даже конфеты подбирает так же, как и всё остальное — не сердцем, а по инструкции.

Дорого, строго, правильно, то, что должно сработать безукоризненно. Как и он сам. Обёртка красива и аккуратна, а начинка — жжёт и горчит.

Думает, если отправит сладости — всё исчезнет? Как будто вкус вишни может стереть вину.

— Ешьте свои конфеты сами, майор, — отодвигаю коробку.

Если он выбирает Аурелию, значит, мне здесь не место. Уверена, он сделал вывод именно такой.

Я даже могу войти в его положение и понять вынужденные мотивы. Но это не делает их менее болезненными для меня. И несправедливыми.

Горло сжимается, будто я проглотила горькое лекарство.

Я бы предпочла, чтобы он не выбирал её.

Да, чёрт, мне больно, и я не железная. Хотя не должно быть, не должно!

Со злостью поднимаюсь с койки и прохожу к окну.

Туман рассеялся, являя чистое небо с заходящим солнцем. Яркий диск обжигает глаза. Красиво, но невыносимо.

Я разворачиваюсь и прохожу к тумбочке, где лежит мой накопитель. А там — ценная информация.

Изучил ли её Рэммел Морстейн?

Нет. Вряд ли ему это нужно теперь.

Но надеяться, что он перестанет меня контролировать — глупо.

Если я хочу выйти из-под его взгляда, мне придётся понять, как начать его опережать.

Аурелия дала мне три дня, чтобы я вернулась в Зелёную зону. Она не оставит это так просто. Значит, мне нужно немедленно снять этот проклятый ограничивающий контур.

А снять его может только он.

Я сжимаю кулаки. Нужно сейчас же пойти к нему и потребовать это. Сказать Кройцер, что мне нужно срочно к майору, предлог — любой. В конце концов пусть проверит, что я в состоянии себя контролировать, если он этого так опасается.

Я буквально достигаю двери и берусь за ручку, чтобы раскрыть её, как с той стороны кто-то резко открывает её первым. Я успеваю только отпрянуть, чтобы не получить деревянным полотном по лбу.

В палату вдруг заходит дежурная.

— Курсант Лебланд, — поднимает на меня испуганный взгляд, не ожидая увидеть меня у порога. — Вас вызывает к себе главнокомандующий.

Сердце твердеет до раскалённого камня, а потом срывается куда-то в пропасть, разгоняя по венам жар. Это было так неожиданно, что я просто молчу.

— Офицер Валькройцер в курсе. Вы можете покинуть медблок на время.

— Хорошо.

Дежурная уходит.

Стою несколько секунд, слыша своё напряжённое дыхание, и, развернувшись, бросаюсь к шкафу, где висит моя красная форма. В этот раз мне выдали всё: тапочки, пижаму, комплект повседневной одежды и даже халат для похода в душ — разумеется, всё с щедрого плеча ректора.

Быстро заплетаю волосы в нетугую косу. Застёгиваю пуговицы рубашки, смотрясь в зеркало.

На этот раз я не буду молчать. Скажу всё, что думаю…

Или услышу то, чего боюсь.

До главного штаба Академии КАВИ иду как к себе домой.

Охранники уже меня знают и не обращают, на появление курсанта в столь поздний час, внимания.

Я задерживаюсь на пороге, чтобы вдохнуть побольше свежего весеннего воздуха.

В штабе же было строго, сухо и тихо. Возможно, все уже разошлись с рабочих мест, и только Рэммел Морстейн отчего-то решил позвать курсантку на ковёр.

Или это действительно что-то важное, или…

Спотыкаюсь о свою мысль. В желудке как-то неприятно сдавливает.

Собравшись с духом, я вхожу в приёмную, где мне сразу дали понять, что ректор