Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

А я просто не шевелюсь и не дышу, смотря на расставленные ноги дракона. И открывшееся мне драконье хозяйство, на которое невозможно было не пялиться.

— Смотреть можно. Трогать — рано, — спокойно произносит он, даже не поднимая головы.

Я вздрагиваю, как от удара, но следом медленно расправляю плечи.

— Можете не беспокоиться. Границы я соблюдаю лучше, чем многие офицеры, — отвечаю сухо, и пусть внутри меня всё полыхает.

Морстейн обжигает меня коротким мрачным взглядом, как ночной лёд: сверху холод и тишина, а под ним — чёрная глубина, в которую лучше не проваливаться.

Откладывает платок на другой край стола.

Роняю взгляд в сторону двери и продвигаю на миллиметр к ней ближе, дёрнув свой китель, убеждаясь, что он застёгнут надёжно.

Но тут из кабинета слышится грохот, и в следующий момент в комнату входит мужчина в тёмной форме с серебряным кантом.

Он вкатывает тележку, накрытую плотным белым полотном. Колёса почти не издают звука — только мягкий ход по ковровой дорожке.

Я делаю облегчённый выдох — с Морстейном хотя бы на несколько минут я не одна.

Слуга останавливается у стола, коротко отдаёт честь.

Морстейн отвечает едва заметным кивком — даже не глядя в его сторону.

Полотно снимается точным движением.

На столе один за другим появляются блюда. Это не солдатский паёк и не будничная простота.

Тонкий фарфор, тёмное стекло, тяжёлые приборы с гербом Академии.

Горячее мясо под густым соусом с пряным запахом перца и трав. Запечённые корнеплоды с золотистой корочкой. Чёрный хлеб, ещё тёплый — от него поднимается пар. Соусники. Соль в крошечной серебряной чаше. Небольшой чайник с крепким чаем. И десерт.

Всё расставляется строго симметрично, проверяется положение приборов.

Стол главнокомандующего роскошен.

— Что-нибудь ещё, господин ректор?

— Пока свободен.

Дверь закрывается тихо.

И снова только мы двое. И накрытый стол между нами — как линия фронта.

Морстейн наконец поднимает на меня взгляд.

— Ужин, — объявляет он.

И мне вдруг стало интересно: он всегда так ухаживает или только со мной так? Хотя с чего я взяла, что он вообще ухаживает с такой вереницей поклонниц, готовая каждая ему угодить?

— Благодарю, но острое я не ем, — спокойно говорю я.

Пауза была короткой, но тяжёлой.

Взгляд Рэммела поднимается медленно.

— Не ешь? — переспрашивает он.

— Нет.

На самом деле я люблю острое, соленое, сладкое, пряное, и съела бы всё, что было на столе, потому что Кройцер посадила меня на строгую диету. И сложно устоять от такого соблазна, но ещё сложнее — упустить редкий шанс вывести майора из безупречного равновесия.

Височная мышца на безупречно красивом лице офицера, дергается как сбой в идеально работающем механизме.

Он берёт приборы, откладывает обратно, аккуратно, но чуть жёстче, чем нужно.

— Это не ресторан, курсант.

— Я понимаю, — так же ровно отвечаю. — Но мой организм плохо реагирует и Вальдкройцер строго рекомендовала облегчённое меню.

Тишина натягивается струной.

— Хлеб, чай, гарнир подойдёт? — сухо уточняет он.

— Более чем.

Он оценивающе смотрит ещё секунду с лёгким раздражением, которое держит в узде, и только потом подвигает ко мне тарелку с корнеплодами и хлебом.

На вкус это так же утончённо божественно, как и на вид, но я ем со спокойным, непроницаемым видом лица, как будто самую обычную пищу.

А вот у Рэммела Морстейна то ли пропал аппетит, то ли он изначально был не так голоден, ел выборочно, сдержанно и неохотно.

Я старалась гнать от себя навязчивые, тревожные мысли, зачем ему моя компания.

— Зачем тебе нужно снять контур? Это может быть реально опасно, пока не научишься управлять иммерсией, — вдруг говорит он ровным, холодным голосом.

— Уверена, что я справлюсь, майор. Зачем? Чтобы защитить себя от определённого, неприятного ряда лиц.

Он перестаёт пережёвывать пищу и бросает на меня долгий, изучающий взгляд.

— Ряда лиц? — уточняет он настойчиво.

Я опускаю взгляд и накалываю на вилку маленький, хрустящий корнишон.

— Хочешь сказать, приютская, что на тебя нападают в Академии? И туалет не ты разгромила?

Неужели проблески здравомыслия? Я даже боюсь дышать.

— Если я скажу правду, вы же не поверите, приютской, — отправляю в рот безумно вкусный, пряный овощ.

Хоть в чём-то нужно получать маленькое удовольствие, пусть это будет еда, ведь она действительно удивительно вкусная.

Рэммел Морстейн сжимает напряжённые челюсти и отводит глаза, срывая своё скрытое, глухое раздражение на меня или всё-таки… Нет, вряд ли.

Такие, как он — бесчувственные сухари, остаются таковыми. На приютскую ему совершенно плевать.

— Мне не важно, приютская ты или нет, в моей Академии должен быть железный, безупречный порядок, — резко отвечает он.

Я ловлю себя на том, что выпрямляю спину, вновь входя в роль строевого, собранного курсанта и высокопоставленного, дисциплинированного офицера, забывая, что обстановка неформальная, но на его жёсткий, командный тон тело реагирует по заученной, телесной привычке.

— Тогда, господин офицер, боюсь вас огорчить, но в академии нет настоящего, справедливого порядка.

И зачем я это только сказала — глупо и опрометчиво.

— Все говорят, что это ты себя искалечила.

Все это… Рианна и Мэйрин? Колючий ком встаёт в горле, и я не могу проглотить пищу.

— Я не могла это сделать. Контур бы не позволил.

Я откладываю вилку, понимая, что меня загнали в тесную безвыходную ловушку.

— Я вам уже говорила, майор, что туалет разрушила не я, вы мне не поверили и заставили отрабатывать. Поэтому если я скажу, будет только намного хуже.

— Ты боишься Аурелию? — спрашивает он ровно, но давяще, не давая уйти от ответа.

Я вздрагиваю. По телу проноситься страх, сжимая живот.

— Отвечай и не ври.

Да, боюсь что причинит новую, унизительную боль. Она не раз это уже делала, перед всеми, на глазах у всех, и хуже уже нет ничего — это был предел, дно.

— Запомни, курсант Дирсти: боишься — значит слаба. Слабых используют. Потом презирают.

Он мысли мои читает?

Я задерживаю дыхание и начинаю всерьёз тревожиться, потому что не могу понять, к чему весь этот странный разговор про слабость, куда он клонит.

Беру тонкую, белоснежную салфетку.

Для высокородных мы — дефект. И я один из них. Этим дышит и вся строгая, военизированная академия нашей великой, могучей драконьей страны.

— Спасибо за наставления, не представляете, как это ценное, поучительное знание, — я честно стараюсь скрыть в голосе