Истинная вина жестокого ректора-Дракона - Властелина Богатова

9.

Рэммел Морстейн

Дверь я выношу ударом плеча, со всей звериной силой, которая во мне сейчас закипела так, что, кажется, кожу изнутри жжёт.

Обтянутая штанами задница скрывается в проёме. Она убегает. От меня.

Если я её сейчас не поймаю, то я взорвусь. Без шуток.

Давление подскакивает так, что в висках пульс долбит, как отбойный молоток. Крышу мне снесло к чёрту в тот самый момент, когда я прижал её к себе и почувствовал, какая она трепещущая, как пахнет, горячая, податливая... Губы мягкие, дрожащие, а взгляд — чистейшее золото. И тут накрыло острым болезненным возбуждением до спазма в паху.

Догнать, вцепиться в эту косу, намотать на кулак, дёрнуть на себя, чтобы вскрикнула.

Но мне что-то препятствует.

— Рэм! Тормози, мать твою, — чья-то рука вцепляется в плечо мёртвой хваткой. Разворачивает, толкает назад.

Алекс? Какого чёрта? Ты вообще откуда взялся?

— Не лезь, — рычу, пытаясь вырваться. Голос чужой, сиплый, как у зверя.

— Остынь, говорю, — он не отпускает, держит жёстко, в глаза мне заглядывает, будто до разума хочет достучаться. — Слышишь? Остынь.

А она уже скрылась за поворотом. Только коса золотая мелькнула напоследок, растрёпанная.

Стерва.

Представляю, как наматываю эти волосы на кулак, тяну на себя... Так хочется, что скулы сводит, а в паху всё каменное.

Ещё секунда и я бы разнёс тут всё к чертям полной иммерсией.

Внутри всё бурлит, выворачивает наизнанку. Дракон рвётся наружу, ломает рёбра изнутри. Будь на месте Алекса кто другой, то уже лежал бы с развороченной челюстью. Я бы не думал. Я бы просто бил.

— Давай назад. Пока ты половину академии не разнёс.

Уводит с линии огня.

Толкает в кабинет, захлопывает наружную дверь приёмной.

Падаю на диван, как мешок.

— Дерьмо.

— Выдыхай.

Воздух как вата, лёгкие не слушаются. Жар валит от тела, будто в лихорадке. Галстук душит, и я рву его. Рубашка прилипла к спине. Провожу ладонью по лицу, сбившаяся чёрная чёлка падает на лоб, лезет в глаза, бесит ещё больше.

Хватаюсь за мундир и дёргаю, пуговицы летят. Стягиваю с плеч этот чёртов панцирь с регалиями и отбрасываю прочь.

Взгляд цепляется за красную фуражку на диване. Красная. Как тряпка для быка. Смотрю на неё, и злость только сильнее.

Слышу звон стекла. Алекс у бара. Наливает что-то. Каждый звон, как по оголённым нервам, как пощёчина. Я словно заперт в собственном аду. Давление под рёбрами становится злым, тяжёлым.

Он подходит, ставит стакан в руку

— Пей.

Горло обжигает. Ни черта не помогает.

Перед глазами она, чёртова золотая драконица.

— Круто она тебя приложила, — хмыкает. — Девчонка, а тебя как пацана завела.

Молчу.

— Хочешь, я найду другую, и быстро отпустит.

Я поднимаю на него тяжёлый взгляд.

— Мне не нужна другая, — цежу сквозь зубы, чувствуя, как желваки ходят.

Но он прав. Обычная девчонка. Таких половина академии.

Должна быть обычной.

Я видел красивее. Спокойнее. Умнее. И ни одна не выворачивала меня наизнанку от одного взгляда.

Значит, дело не в ней. Тогда в чём, а?

Иммерсия. Сбой. Провокация, да что угодно, только не она. Это абсурд.

Но если проблема в ней, то я на дне.

— Мне нужна Франческа Дирсти, — рычу грудным голосом, поддаваясь инстинкту.

Снова делаю глоток — горячая волна катится вниз, смешиваясь с той лавой, что уже внутри.

Полегче? Да ни хрена.

Морщусь, смотрю в одну точку. На эту проклятую фуражку.

“Другую”, — само это слово причиняет физическую боль, и вместе с ним гнев.

Только Франческа Дирсти. Имя перекатывается холодом на языке, как осколок стекла. Только её. Другой не надо.

Алекс оборачивается, наступив на лужу воды.

— Вот это погром, — усмехается он, поднимая с пола вилку. — Рэм, ты ведь её не…

— Нет, — рычу. — Она удрала от меня. Сам видел.

Допиваю до дна остатки алкоголя.

Отпускает. Медленно, через жёсткое сопротивление.

Алекс кладёт вилку, ставит упавший графин на стол горизонтально, садится напротив и смотрит с этой своей понимающей ухмылкой.

— Говорил же: однажды твои принципы треснут. И, конечно, в самый неподходящий момент.

Взгляд фокусируется, и с грохотом ставлю пустой стакан на стол. Вибрации бешеного сердечного стука долбят по вискам. Вспоминаю эти чёртовы губы, и сразу встаёт.

Но мозг постепенно начинает работать и окунается с головой в реальность того, что только произошло.

Дерьмо, я бы действительно мог трахнуть её прямо здесь.

Алекс молча наблюдает моё "прояснение" и ждёт. Объяснений? Какие к чёрту объяснения, когда меня так кроет.

Лёгкие каменеют, и напрягается живот.

— Ты дверь снёс, — напоминает.

Я молчу.

Он усмехается, снова понимающе.

Смотрю на дверной проём, в который она сбежала, и чувствую, как внутри что-то окончательно обрывается.

В прошлый раз я ещё удержал контроль. Сработали тормоза. Принципы. Злость. Сейчас, нет.

Не похоже на обычное влечение. Так не ведёт ни одна иммерсия: она давит, но не выбивает из головы всё остальное. А тут выбило.

Мысль упирается и возвращается к одному: почему она так влияет?

Не должна ведь. Проклятье.

Обычная девчонка. Таких сотни. Любую можно было бы просто выставить за дверь и через минуту забыть.

Происходит что-то неправильное.

Нужно понять.

Я едва не сделал это прямо здесь просто потому, что не смог остановиться.

Выдыхаю. Шумно, рвано, будто воздух по миллиметру выдавливаю из лёгких.

Я ещё чувствую, как меня ведёт. Так не реагируют на обычную девчонку.

Значит, Аурелия не врала. Франческа Дирсти не та, за которую себя выдаёт, ведь так она писала в своём проклятом дневнике. Слишком точно совпало.

Я закрываю глаза на секунду, восстанавливая цепочку. Контакт. Запах. Взгляд. И сразу потеря контроля.

Значит, воздействие.

Скриплю зубами и тянусь к мундиру на полу. Пальцы нащупывают сложенные листы. Достаю, швыряю на стол перед Алексом.

— С этого началось.

Алекс хмурится, перебирает страницы. Бегает взглядом по строчкам.

— Думаешь, это связано с тем, что с тобой происходит сейчас? — наконец спрашивает он.

— Я уверен. Если это её записи, она меня намеренно спровоцировала. Приютская всё спланировала и пытается водить за нос.

Срыв ещё гудит в крови.

— Но мне нужно доказательство, что Аурелия не врёт.

Затыкаюсь. Потому что вспоминаю лицо Дирсти. Упрямое, злое, испуганное. Алекс кивает на листы в руках, что держит, потом на меня.

— Рэм, ты три года особняком стоял и ни разу