Оружие Ада - Элль Рид

class="p">— Я дал тебе отгул, потому что ты пахала без продыху последние месяцы. Думал, ты оценишь возможность побыть со своими парнями. Жаль, не смог освободить еще и Гаррика — он отдохнет, когда всё уляжется.

— Так это не был домашний арест?

— Боги, нет. С чего ты взяла?

— Записка, которую передал Хаос. Она звучала как приказ.

Аид прищурился, глядя на мужа.

— Хаос? Я не давал тебе записку. Я просил передать ей, что буду на связи, что расследование продвигается и она может звонить, если захочет узнать новости.

— Твою мать, Тацита! Ты так это поняла? — Хаос ткнул пальцем в сторону Аида. — Я думал, ты ему голову откусишь, когда он придет, а не впадешь в экзистенциальный кризис, ожидая отправки в Тартар.

— В записке было сказано: «Не покидать квартиру и не вмешиваться».

— Ладно, я написал её на скорую руку.

— Ты заставил меня думать, что Аид меня уволит!

Брови Хаоса поползли вверх.

— Серьезно?

Сделав шаг к нему, я схватила его за воротник рубашки.

— Я сброшу тебя с этой крыши!

Хаос нагло расхохотался.

— Прости, окей? Я торопился. Нужно было раздать зелья. Сначала заскочил к тебе, а потом в лагерь к остальным. Пришлось варить новую партию, старую-то уничтожили в бою. Когда я телепортировался, ты была… занята. Я не хотел мешать и опаздывал, поэтому черканул пару слов.

Рычание, которое я издала, немного утихомирило ярость, но я всё еще была в бешенстве.

Аид встал за спиной мужа и положил руки ему на плечи — видимо, чтобы я действительно не привела угрозу в исполнение.

— Не верю, что спустя столько веков ты могла подумать, будто я уволю тебя за разовое проявление эгоизма. И, как наверняка объяснил Гаррик, твой уход из боя на самом деле помог.

Эмоции зашкаливали, пока я осознавала, насколько перегнула палку, накрутив себя из-за молчания Аида.

— Ты так расстроилась? — добавил Аид. — Серьезно изводила себя мыслями, что предала свой долг, защищая меня?

— Конечно! Ты же знаешь, я люблю свою работу, я крутой спец. Но я действительно верю в Элизиум, который ты построил. И ты для меня больше, чем работодатель.

Я наконец отпустила Хаоса и отступила.

— Любовь тебя совсем размягчила, — рассмеялся Аид, похлопав меня по плечу, когда понял, что опасность для его мужа миновала.

Я возмущенно фыркнула, не желая признавать его правоту. Видимо, теперь чувства полностью контролируют меня.

— Раз уж недоразумение улажено, может, скажем ей, зачем мы здесь? — вставил Хаос.

Аид посерьезнел. Я перевела взгляд с супругов на Гаррика и почувствовала, как Уайатт подошел ближе. Предчувствие беды в животе крепло с каждой секундой их молчания.

— Да, — ответил Аид. — Но сначала я хочу поговорить с Майло. Пойдемте в дом?

Уайатт сжал мое плечо, и мы двинулись в гостиную. Гаррик сел, и я по привычке пристроилась рядом, чмокнув его в щеку. Уайатт направился было в библиотеку за Майло, но наш застенчивый парень сам появился в дверях.

В руках он держал несколько сложенных листков бумаги.

«Что происходит?» — спросил он жестами.

— Аид пришел поговорить. Только и всего. — Уайатт подошел к нему и, положив руку на спину, повел к нам.

— Э-э-это х-х-хо-рошо, — заикаясь, выговорил Майло.

— Хорошо? — удивилась я.

— Я… я… — Голос подвел Майло, хотя Уайатт ободряюще поглаживал его кожу между шортами и футболкой. «Я только что закончил это», — показал он жестами и протянул мне листки. — «Пожалуйста, прочитай».

Я развернула бумагу и почувствовала, как Гаррик заглядывает мне через плечо. Заголовок был написан аккуратным почерком Майло.

— «Моя история. Настоящая версия», — прочитала я вслух.

Глава 47. Майло

Я родился у матери-одиночки. Она сидела на наркотиках и часто занималась проституцией, чтобы добыть денег на очередную дозу того, на чем плотно сидела в то время.

Мне говорили, что совсем маленьким я несколько раз попадал в приюты. Жил в приемных семьях, пока суды требовали от матери «завязать», если она хочет сохранить права на ребенка. Судя по всему, ей всегда удавалось выполнить условия: она трезвела, ходила на собрания анонимных зависимых, и через пару месяцев меня неизменно возвращали ей.

Я плохо помню те дни и почти ничего не могу рассказать о семьях, в которых жил. Но я отчетливо помню, как она начала пить — мне тогда было пять или шесть. Она потеряла работу, и всё покатилось по наклонной. Мать стала агрессивной, совсем забросила меня. Властям потребовалось время, чтобы спохватиться, но в восемь лет меня окончательно забрали и отправили в систему опеки.

В этот раз она не исправилась. Несмотря на все обещания и попытки, её хватало максимум на пару недель, после чего она снова уходила в запой. Ей всё равно разрешали видеться со мной: суды пытались использовать меня как стимул для её выздоровления. Из первой семьи она пыталась меня выкрасть, поэтому меня перевели в другую. С новыми опекунами она вела себя настолько мерзко во время визитов, что те тоже от меня отказались — просто не захотели с ней связываться.

Так продолжалось, пока я не попал к Маккиннонам. Это была лучшая семья. У них уже росла дочь, но меня никогда не считали чужим. Я был их сыном, а их дочь называла меня братом. Они не позволяли моей биологической матери садиться им на голову и бились в судах за сокращение наших встреч. Они видели, как это меня разрушает, какими неуправляемыми становились мои эмоции до и после каждого свидания с ней.

Именно у них я открыл для себя компьютеры. На двенадцатилетие они подарили мне личный ноутбук, и я часами просиживал за ним: учился создавать браузерные игры, писать код для программ и сайтов. Они говорили, что я стану инженером или разработчиком.

Но это не продлилось долго. У них были родственники в Ирландии, и однажды Шинейд позвонили и сообщили, что её мать попала в аварию. Они решили вернуться в Ирландию, но поскольку я был лишь под опекой, я не мог покинуть страну без разрешения матери.

Она его не дала.

Какое-то время я верил, что они останутся ради меня. Но нет. Они тоже уехали, оставив после себя пустые извинения и фальшивые обещания разобраться с юридической волокитой и забрать меня позже. Впервые в жизни у меня была стабильность, и вдруг она исчезла. Я думал, что семья меня любит, но, должно быть, ошибался, раз меня снова бросили.

Примерно тогда я перестал говорить. Я спорил, умолял отпустить меня с ними, но никто не слушал, чего хочу я. Спустя время тело просто отказалось озвучивать мысли. Может, потому что