Оружие Ада - Элль Рид

В приютах, которые были после, со мной пытались наладить контакт, но мне это было уже не интересно. Я начал ввязываться в драки в школе, срывался на приемных семьях, в которые меня определяли власти. Я всё глубже уходил в кодинг и нашел в сети группу хакеров. Они слушали. Они учили меня. С ними я мог разговаривать, ведь это были просто текстовые сообщения в чатах.

В реальной жизни ничто не имело значения, поэтому я жил виртуально.

И у меня получалось. Друзья-хакеры начали предлагать мне работу, а вскоре компании стали выходить на меня напрямую.

К восемнадцати годам на моем счету было почти полмиллиона. Организации — как легальные, так и не очень — платили мне за взлом своих серверов или серверов конкурентов. Я не был привередлив, и мне было плевать на ущерб, который я наносил. Меня вышвырнули из системы опеки, но, к счастью, денег на жизнь хватало.

Потом я начал охотиться на миллионеров. Находил лазейки в их банковских портфелях, понимал, как перенаправлять денежные потоки. Я переводил деньги себе и нескольким благотворительным фондам, которые казались мне порядочными — тем, что помогали таким детям, каким был я.

Наверное, я стал неосторожным, потому что в двадцать один меня арестовали. Список обвинений был длинным и неоспоримым. За обвинением стоял один конкретный ублюдок, у которого я забрал больше обычного процента. Он занимался торговлей женщинами, но власти об этом не знали. Он предъявил им отмытые счета своей судоходной компании.

Единственной защитой было признание невменяемым. Благодаря моему молчанию и нескольким экспертизам, на которых настоял адвокат, у меня появилось сразу несколько диагнозов. Были ли они верными? Понятия не имею. Но всё это привело меня в психиатрическую лечебницу Фриарсли для преступников. Меня приговорили к пятнадцати годам.

Персонал относился к пациентам как к подопытным кроликам. На нас испытывали наркотики, новые методы лечения. Всё, что только можно вообразить, мы прошли на своей шкуре. Редкий случай, когда нам удавалось избежать физических наказаний дольше чем на пару дней.

Я выносил этот ад почти три года. Это сломало мой разум, уничтожило меня окончательно. В какие-то дни я не мог отличить реальность от вымысла. Я начал видеть этих существ — эфирных, светящихся. Они говорили со мной, пытались выудить информацию. Рассказывали о других мирах, об украденной силе и хотели, чтобы я помог им вернуть её. Из-за них мне увеличили дозу лекарств. Видимо, я проговорился о них на сеансах терапии — хоть я и не говорил, мне вкалывали что-то, от чего мысли сами изливались наружу. Я себя не контролировал. Не мог остановиться, как ни пытался.

Вскоре после моего двадцать четвертого дня рождения мне удалось сбежать из главного здания и спрятаться в пристройке. Я знал из рассказов других заключенных, что с территории не выбраться. Я смирился с этим, просто хотел побыть один. Хотел сам решать, что мне делать и куда идти, хотя бы недолго.

В пристройке я нашел кладовку с канистрами бензина и жидкостью для розжига. Я решил покончить со всем прямо там.

Больница была маленькой, единственным очагом цивилизации в глуши. Персонал спал на втором этаже, пациенты — на третьем и четвертом. Я залил всё внизу горючим и смотрел, как вспыхивает пламя. Перед тем как чиркнуть спичкой, я вывел из строя пожарную сигнализацию.

После этого я мало что помню. Очнулся уже в госпитале, прикованный наручниками к кровати. Я был «чудом выжившим» — единственным, на ком не осталось ни царапины. Я не понимал, как это возможно, ведь я был на том самом этаже, где начался пожар. Я должен был сгореть. Должен был погибнуть первым.

За мной наблюдали несколько дней — у меня были легкие ожоги горла и легких от вдыхания дыма, — но потом выписали и отправили в другую тюрьму. К моим преступлениям добавили убийство тридцати шести человек и приговорили к пожизненному без суда и следствия.

Тюрьма, в которую я попал после госпиталя, была, к счастью, нормальной, обычной. Я только начал обживаться, как меня снова перевели — в тюрьму Даркфилд, присвоив номер Девятнадцать.

Мне удавалось скрывать голоса. Я не произнес ни слова в госпитале и молчал в тюрьмах. Без лишних таблеток разум снова принадлежал мне, пусть в нем и звучали чужие голоса. Я считал их побочным эффектом, пока не узнал об Аде и настоящей причине моего перевода в Даркфилд.

Я сложил части пазла и понял, что голоса реальны. Что Ангелы из какого-то Небесного царства забрались мне в голову и требуют шпионить. Поначалу я кое-что рассказывал добровольно: имена охранников, детали первого испытания. Но чем больше я узнавал, тем больше меня тошнило от общения с ними. Через несколько дней я перестал подчиняться. Особенно после того, как самая загадочная женщина, которую я когда-либо видел, продолжила проявлять ко мне интерес, начала учить меня языку жестов и не отвернулась из-за того, что я не говорю.

И Уайатт. Я наблюдал за ним с тех пор, как он прибыл в Даркфилд. Он меня не замечал, и это было нормально. Мне нравилось быть невидимкой.

Но он подарил мне тот блокнот. Это был первый подарок за многие годы. Он напомнил мне мой первый ноутбук — вещь, которая принадлежала только мне.

Ангелы постоянно требовали. Им всё было мало, им всегда было недостаточно того, что я давал, и они никогда не благодарили. Они врывались в мою голову когда вздумается, ожидая, что я брошу всё и покажу им то, что они хотят.

Я думал рассказать Таците, честно. Я обыскал всю библиотеку в поисках хоть какого-то упоминания о магии разума, какого-то объяснения тому, что со мной происходит. Но у меня не было доказательств. В юности мне столько раз не верили, что я не хотел, чтобы она смеялась надо мной или называла сумасшедшим. Сейчас я думаю, что она бы так не поступила, но тогда я не мог ей доверять.

Моей последней ошибкой была попытка самому вытолкнуть Ангелов из головы. Я думал, что смогу просто заблокировать их. Но они находили лазейки в щитах, которые я строил. Они приходили, когда я спал. Проникали в разум, когда я был без сознания и не мог их остановить. Мне стыдно за это — я должен был быть сильнее.

А еще я не хотел терять новую семью. Потому что они оба — и Уайатт, и Тацита — стали моей семьей. Всё это было слишком хрупким, и я не хотел стать