Лекарка для Викинга - Маргарита Фуаро

Не дверь.

Что-то упало.

Гудрун сразу повернулась.

— Склад.

Снаружи кто-то закричал.

Потом второй голос:

— Огонь у старого хода!

Я вскочила слишком быстро. Мир качнулся. Ингрид подхватила меня под локоть.

— Не геройствуй.

— Поздно для профилактики.

Через щель у двери потянуло дымом.

Опять.

Горьким.

Смоляным.

Хравн не шёл к нам с ножом.

Он снова выбрал огонь.

Тора вдруг побледнела так, что стала старше на двадцать лет.

— Береста.

Гудрун выругалась.

Красная ткань и письмо Рагнхильд были спрятаны под её сундуком.

В части дома, куда теперь тянуло дымом.

Я посмотрела на Асгейра.

Он лежал, едва живой.

На Хальвдана.

Он спал.

На Бьёрна.

Он дышал.

На дым.

На дверь.

На прошлое Лив и Рагнхильд, которое снова пытались сжечь.

И поняла: север никогда не даёт выбирать между хорошим и плохим.

Только между двумя ранами.

— Руна, — сказала я. — Сидишь у Хальвдана и не отходишь.

— Но…

— Это приказ лекарки.

Она кивнула.

Гудрун уже шла к дыму.

— Я с тобой, — сказала я.

— Ты еле стоишь.

— Зато знаю, что нельзя хватать старую бересту мокрыми руками.

Гудрун посмотрела на меня.

И впервые не стала спорить.

Мы побежали к задней части дома.

За спиной Асгейр хрипло прошептал:

— Он сожжёт не письмо.

Я остановилась.

— Что?

Асгейр открыл глаза.

В них был ужас.

— Хравн знает про курган. Он сожжёт путь.

У меня похолодело всё внутри.

Курган.

Путь домой.

Пророчество.

Женщина без рода.

За дверью снова крикнули:

— Огонь!

И в этот раз дым пах не складом.

Он пах старой землёй, смолой и чем-то горьким, как память Лив.

Глава 42. Цена предательства

Дым тянулся из задней части дома.

Не густой, не чёрный, как от склада.

Тоньше.

Хитрее.

Так дымит не большой пожар, а что-то спрятанное: сухая смола, старые тряпки, дерево, которое подожгли не ради пламени, а ради того, чтобы все побежали не туда.

Гудрун шла первой.

Не бежала. Именно шла — быстро, тяжело, с ключами у пояса и лицом женщины, которая уже мысленно посчитала, сколько всего в её доме сегодня пытались сжечь.

Я шла за ней и старалась не кашлять.

Получалось плохо.

Каждый вдох резал горло. Рука под повязкой пульсировала. Ноги были ватные. Голова странно плавала, будто я опять стояла у ледяной воды в первый день и пыталась доказать миру, что меня не надо топить.

Очень смешно, Вара.

Теперь тебя не топят.

Теперь тебя жарят, режут, таскают по снегу и проверяют на моральную пригодность.

Прогресс очевиден.

— Медленнее, — бросила Гудрун через плечо.

— Вы сейчас заботитесь или оскорбляете?

— Если упадёшь, я тебя не понесу.

— Значит, заботитесь.

Она не ответила.

У старого хода дым валил из маленькой кладовой, где раньше хранили битые чаши, старые верёвки и всё то, что выбросить жалко, а смотреть противно. Дверь была приоткрыта. Изнутри тлела куча шерсти и сухих щепок.

Не пожар.

Приманка.

Гудрун поняла это в ту же секунду.

— Не сюда.

— Береста?

Она рванулась к своей комнате.

Я — за ней.

Сундук стоял на месте. Железный, тяжёлый, с замком, который, кажется, мог пережить несколько ярлов и одну малую войну. Гудрун сдёрнула ключ, открыла крышку и вытащила свёрток.

Красная ткань.

Доска с берестой.

Целые.

Я выдохнула так резко, что закашлялась.

— Жива? — спросила Гудрун.

— Я или береста?

— Обе раздражаете одинаково.

— Тогда да.

Из коридора донёсся крик.

— У курганной тропы огонь!

Мы с Гудрун посмотрели друг на друга.

Асгейр был прав.

Хравн не шёл за письмом.

Он шёл туда, где всё началось.

К кургану.

К Лив.

К старой вёльве.

К тому месту, где север уже однажды шепнул мне, что я не просто проснулась в чужом теле.

— Ты не пойдёшь, — сказала Гудрун.

— Пойду.

— Ты еле стоишь.

— Зато очень упрямо.

— Вара.

Я взяла у неё доску с берестой и сунула обратно в сундук.

— Это спрячьте. Красную ткань тоже. Если я не вернусь…

— Не начинай.

— Если я не вернусь, отдайте Эйрику. Или Хальвдану, когда вырастет. Или Руне, она всех переживёт из чистого упрямства.

Гудрун смотрела на меня так, будто хотела ударить.

Потом закрыла сундук.

— Я иду с тобой.

— Вы тоже еле стоите.

— Зато меня труднее унести.

Спорить было некогда.

У выхода нас перехватила Сигрун.

На щеке кровь, волосы в беспорядке, нож в руке, лицо такое, что я даже Хравну не пожелала бы встретить её в тёмном проходе.

— К кургану? — спросила она.

— Да.

— Я знаю короткий путь.

— Конечно знаете, — сказала я. — У нас сегодня все знают смертельно опасные короткие пути.

Она кивнула.

— Полезная привычка.

Мы вышли в снег.

Снаружи бой у фьорда стал глуше. Туман съедал звуки, оставляя только рога, отдельные крики и глухие удары щитов. Над малой водой дрожало красное зарево. Не пожар уже — факелы. Люди. Движение.

Но у курганной тропы тоже горело.

Низко.

Рвано.

Огонь полз по сухому хворосту, который кто-то заранее сложил у старых камней. Мох дымился. Древние деревянные столбики, почти сгнившие, трещали в огне. Камни стояли чёрные, мокрые от снега, но между ними плясали языки пламени.

Хравн был там.

Один.

На первый взгляд один.

В плаще, с распущенными волосами, с лицом, освещённым снизу так, что он действительно напоминал служителя каких-нибудь очень голодных богов.

В руке у него был факел.

— Поздно, — сказал он, когда увидел нас.

Сигрун шагнула вперёд.

— Для тебя — да.

Хравн даже не посмотрел на неё.

Его глаза были на мне.

— Женщина без рода всё равно пришла к камням.

Я остановилась.

Сердце билось слишком быстро. Не от ходьбы только. От этого места.

Курган узнавал меня.

Или тело Лив узнавало курган.

Под кожей тянуло, будто старый шрам вспомнил нож.

— Вы очень любите повторять чужие пророчества, — сказала я. — Своих мыслей нет?

— Пророчества не чужие. Они старше нас.

— Удобно. Мёртвые не могут возразить.

Хравн поднял факел.

— Мёртвые слишком долго говорили твоим ртом.

— Нет. Вы слишком долго говорили вместо них.

Гудрун встала рядом со мной.

Сигрун — чуть сбоку, чтобы видеть тропу.

Умная.

Слишком умная, чтобы верить, что Хравн пришёл один.

— Зачем жечь курган? — спросила Гудрун. —