Директриса поневоле. Спасти академию - Адриана Вайс

Я сглатываю ком в горле. Я почти вижу его – отчаявшегося, загнанного в угол человека.

— Мне страшно, — читаю я дальше, и почерк Розвелла становится почти отчаянным. — Молчание дворца пугает меня больше, чем ночные визитеры. Я боюсь, что кто-то во дворце мог перехватить мое письмо теперь хочет заполучить это оружие. Я боюсь, что моя академия, мои студенты – находятся под ударом. Однако, я допустить, чтобы эта чудовищная сила попала не в те руки, я тоже не могу. Поэтому я принял решение. Мы с моими мальчиками, разработали дестабилизирующее заклинание. Мы уничтожим «Резонансное Ядро». Сделаем так, чтобы его невозможно было восстановить.

Я смотрю на оплавленные, мертвые обломки в котловане. Так вот оно что…

— После того как мы превратим артефакт в бесполезный, оплавленный кусок металла, я распущу свою группу. Я отправлю ребят так далеко, как это только возможно, в безопасные места, под чужими именами. Они – единственные, кто знает правду. А я… я останусь. Я засыплю этот полигон и возьму всю вину на себя. Пусть меня обвиняют в краже. Пусть меня считают предателем. Это лучше, чем то, что может случиться, если правда выйдет наружу.

Я замолкаю.

В горле пересыхает, руки дрожат, по спине катятся ледяные градины пота.

Осталась последняя страница. Крошечный хвостик — всего пара предложений, который после всего прочитанного выглядят как прощание.

Оттого мне еще тяжелее переходить к ним.

— Я оставляю этот дневник, оставляю эти записи надеясь, что когда его обнаружат, на троне уже не будет сидеть род Альмериан. Если это случилось, если мир изменился, я прошу, обнародуйте его, расскажитен людям правду. Восстановите мое имя хотя бы посмертно. Но если власть все та же… сожгите этот дневник и забудьте обо всем, что я написал. Иначе вам тоже будет угрожать опасность…

Я закрываю дневник, и меня трясет.

Какая чудовищная, какая трагическая история. Этот человек, мистер Розвелл, пожертвовал всем – своей карьерой, своим именем, своей честью – чтобы спасти этот мир от абсолютного оружия.

Я смотрю на мужчин, стоящих рядом.

Они в таком же шоке, как и я.

Громвальд вообще неверящим взглядом смотрит на останки полигона, и по его суровому лицу текут слезы.

— Я… я ничего не знал, — шепчет он, и его голос срывается. — Я работал с ним… и ничего не знал…

— К сожалению, — кладу руку на его огромное плечо я, — как ты можешь заметить, никто не знал. Он хранил все это в строжайшей тайне.

— И в этом весь он… — глухо говорит Эдгар.

Я перевожу на него взгляд и леденею. Лицо Эдгара искажено дикой яростью. Он сжимает кулаки так, что хрустят костяшки.

— Я знал! — тихо рычит он, но от его голоса, кажется, содрогаются камни. — Я с самого начала знал, что это подстава! Что Розвелл не мог их украсть! Но он исчез! Испарился! Я сбился с ног, пытаясь найти хоть какой-то след! Но он словно растворился в воздухе!

Я смотрю на его суровое лицо, на то, как ходят желваки на его скулах, и понимаю, что Розвелл был не просто его другом. Розвелл был частью его прошлого, частью той академии, которую они оба любили.

И это предательство, эта чудовищная несправедливость, для него – личная, незаживающая рана.

— Мы должны, во всем разобраться и раскопать правду, — говорю я твердо.

— Правду? — хрипло спрашивает Громвальд, — Но… ведь господин Розвальд написал, что если у власти все те же, нам нужно уничтожить дневник.

— По-твоему, будет лучше, если мы промолчим? — багровеет Эдгар. Он отворачивается от нас и со всей силы бьет кулаком по каменной стене. Камни выдерживают, но на его костяшках выступает кровь. — По-твоему,будет лучше, если мы сделаем вид, будто ничего не было? Они не просто растоптали его имя! Они превратили его в вора и предателя! Думаешь, я стерплю это?

Мне больно видеть Эдгара в таком состоянии, поэтому я снова беру слово, пытаясь успокоить его и вселить уверенность в Громвальда.

— Эдгар прав, мы не можем просто сжечь этот дневник. Розвелл просил восстановить его имя. И мы это сделаем. Во всяком случае, это дело уже коснулось нас напрямую.

— Но с чего нам начать? — растерянно спрашивает Громвальд. — Розвелл пишет, что отправил своих студентов в безопасные места. Под чужими именами. Как мы их найдем?

— Я займусь этим, — Берет себя в руки Эдгар. Его ярость уступает место холодной, деловой решимости. — У меня есть люди. Журналисты, сыщики. Тот же Люсьен. Мы поднимем все архивы, все списки выпускников за тот год. Розвелл спрятал их, но он не мог стереть их из мира. Кого-нибудь мы обязательно найдем.

— А я? — спрашиваю я. — Я тоже должна помочь!

— Ты, — он смотрит на меня, его взгляд теплеет. В нем появляется нежность, смешанная с тревогой, — останешься в безопасности. В этой крепости. Под охраной Кирсана. И будешь готовить своих студентов.

Я хочу возразить, но понимаю, что он прав.

Ведь я сейчас – главная мишень.

— Я могу поискать в архивах академии, — упрямо говорю я. — Может, остались какие-то личные дела, какие-то зацепки. И… я могу попробовать поговорить с Исадором.

Эдгар хмурится.

— Это опасно, Анна. Он может быть с ними заодно.

— Не думаю, — я качаю головой, вспоминая ледяную ярость Исадора, когда он говорил об инспекторах. — Он одержим правилами. А здесь… здесь нарушено все, что только можно. Я не буду говорить ему о дневнике. Но я спрошу о Розвелле. Просто спрошу.

Время летит с безумной скоростью. Финальная, летняя сессия приближается все быстрее, и я с головой ухожу в учебный процесс, пытаясь отогнать липкий, постоянный страх.

Эдгар, как и обещал, бросает все силы на поиски. Информация поступает по крупицам. Розвелл действительно сделал все, чтобы защитить своих студентов. Одно имя из дневника нам кое как удается расшифровать, но такого студента вообще будто не существовало. По крайней мере, записей о его зачислении мы так и не нашли.

И я уже, начинаю переживать что как бы Розвальд не применил какое-нибудь стирающее память заклинание на преподавателей, но среди них находится несколько, которые помнят этого студента. Та же госпожа Элоиза увлеченно рассказала как про него, так и еще про нескольких ребят, с которыми он