Авангард - Карина Халле

Его выражение колеблется, но хватка усиливается.

— Я не верю тебе.

— Это правда! — выдыхаю я.

— Я больше не знаю, что такое правда!

— Тогда сбрось меня! — вырывается из меня хриплым шёпотом, полным отчаяния. — Если ты не веришь мне, если никогда не поверишь, тогда просто, чёрт возьми, сбрось меня! Я не могу… не могу больше так, Нейт. Не могу продолжать защищать то, что разрушила. Я любила тебя. Люблю. И разрушила это. Разрушила нас. И если ты хочешь, чтобы я умерла за это — хорошо. Хорошо. По крайней мере, мне не придётся жить с тем, что я сделала.

Это последняя попытка, но это правда.

Ветер воет вокруг нас.

Его рука дрожит на моём горле.

И затем…

Он отпускает.

Я падаю.

Мир переворачивается — небо внизу, город наверху, всё кружится и кувыркается, пока гравитация берёт своё. Ветер становится живым существом, рвёт мою одежду, волосы, лёгкие, пока я пытаюсь закричать, но не могу найти воздух.

Я падаю, падаю…

И падаю.

Вот оно.

Так я умру.

Потому что влюбилась не в того человека и сломала его настолько сильно, что он сломал меня в ответ.

Земля стремительно приближается. Машины становятся больше. Люди…

Что-то врезается в меня сбоку.

Руки. Невероятно твёрдые, сильные руки обвивают мою талию, вырывая меня из свободного падения так резко, что шея откидывается назад, а весь оставшийся воздух вышибается из лёгких. Мир снова кружится — низ становится верхом, верх становится боком — и затем мы летим, город вращается под нами, пока он уносит меня от смерти.

Я не могу дышать.

Не могу думать.

Могу только держаться за него — вцепившись руками в его костюм, прижавшись лицом к его бронированной груди — и дрожать.

— Я держу тебя, дорогая, — его голос хриплый и грубый. — Я держу тебя.

Мы парим. Где-то посреди небоскрёбов, подвешенные между землёй и небесами, обнявшись, как два магнита.

— Ты… — я пытаюсь говорить, но заикаюсь. — Ты сбросил меня. Ты действительно…

— Знаю, — его руки сжимаются крепче, пока воздух кружится вокруг нас. — Знаю. Прости. Я чертовски извиняюсь, Мия, я должен был… мне нужно было знать, что…

— Что я говорю тебе правду? Я сказала правду! И ты всё равно сбросил меня!

Я осознаю, что мы зависли в воздухе в сотне футов над землёй, и он может сбросить меня снова, если захочет, но гнев пробивается сквозь весь страх, находит место в моей груди теперь, когда адреналин от смерти начинает угасать.

Он отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть моё лицо, и то, что я вижу там — не раскаяние. Это ярость. Едва сдерживаемая, челюсть сжата, глаза пылают чем-то, что очень похоже на предательство.

Хорошо. Потому что во мне тоже кипит ярость.

— Три дня ты не давала мне ничего, — выдавливает он. — Три дня молчания, пока я разваливался на части, пока этот голос становился всё громче, и мне нужно было, мне нужно было знать, что есть что-то, стоящее спасения. Что-то настоящее.

— Я сказала тебе правду! — кричу я. — Прямо перед тем, как ты меня отпустил. Я сказала, что…

Я сглатываю, эмоция такая непонятная, что я начинаю сомневаться, чувствовала ли я её вообще.

— Я сказала, что люблю тебя.

На секунду его лицо хмурится, а затем снова становится каменным.

— Ты не имеешь права это использовать, — тихо говорит он. — Ты столько недель лгала. И готова сказать что угодно, лишь бы спастись.

— Я не пыталась спастись, — толкаю его в грудь, что бессмысленно, потому что это всё равно что толкать стену. — Я пыталась спасти тебя, ты чёртов идиот. От того, что у тебя в голове. От тебя самого. А ты…

У меня срывается голос, и я ненавижу это.

— Ты позволил мне упасть.

— Я поймал тебя.

— Но сначала ты меня уронил.

— И я знал, что поймаю.

Мы смотрим друг на друга, тяжело дыша, зависшие в пустоте. Его глаза безумны, и мои, уверена, тоже. Я ещё никогда в жизни так сильно не хотела ударить человека. Никогда не хотела так орать на него, вцепиться ногтями, заставить его страдать так же, как страдаю я.

Никогда не хотела кого-то настолько сильно, одновременно желая его уничтожить.

— Я ненавижу тебя, — шепчу я, удивляясь, как можно любить и ненавидеть кого-то одновременно.

— Я знаю, — говорит он. — Я тоже себя ненавижу.

Затем я целую его.

Потому что я грёбаная дура, и всей этой адреналиновой энергии больше некуда деться.

Поцелуй отчаянный, нелепый, на вкус — как слёзы и ужас, и я кусаю его губу до крови, потому что хочу, чтобы он хоть что-то почувствовал. Хочу, чтобы он истёк кровью для меня.

Он целует меня в ответ так, будто пытается наказать меня тем же способом.

Поцелуй становится жестоким. Всё то знакомое тепло, но теперь острее — с примесью ярости, адреналина и больного облегчения от того, что я всё ещё жива, хотя не должна быть. Его руки грубы: сжимают мои волосы, скользят по спине, впиваются в бёдра так сильно, что останутся синяки.

Отлично. Я хочу этих синяков.

— Я ненавижу тебя, — выдыхаю я в его губы.

— Ты повторяешься, — он кусает мою челюсть, горло, и я выгибаюсь ему навстречу, как предательница, коей я, видимо, и являюсь. — Может, я тоже тебя ненавижу.

— Тогда отпусти меня.

— Нет.

— Тогда трахни меня.

Что-то щёлкает у него в глазах. Он рывком уносит нас в сторону, быстро, к ближайшему зданию; наше отражение в стекле становится всё ближе — я в трусах и майке, он в своём супергеройском костюме. В последний момент он разворачивает меня и со всей силы прижимает спиной к стеклу, так, что я слышу слабый треск.

— Кто-нибудь может увидеть… — начинаю я.

— Пустой этаж. Пока что, — он уже отодвигает мои трусы в сторону. — И мне плевать, даже если увидят.

Его пальцы скользят между моих бёдер, грубо и настойчиво.

— Ты вся мокрая, — он звучит почти раздражённо.

— Это адреналин, — говорю я, изо всех сил стараясь сосредоточиться на безумии в его глазах, а не на пропасти подо мной.

— Конечно, — он надавливает сильнее, и моя голова откидывается на стекло. — Ты всегда врёшь.

— А ты всегда… — я теряю мысль, когда его пальцы сгибаются. — Блять.

— Вот именно.

Затем он разворачивает меня так, что моя грудь и бок лица прижимаются к стеклу, и он удерживает меня сзади. Я вижу, как трещина становится все больше, расползается по стеклу, а за ним — пустой конференц-зал.

Слышу, как что-то смещается в его костюме, звук молнии, и затем он входит